Иногда меня одолевали мысли о близкой смерти или инвалидности, и я начинал размышлять о том, как под неожиданными ударами судьбы человеческая жизнь вдруг обрывается или совершенно меняется. Во время службы на Средиземном море я услышал о трагической гибели генерала Паттона, машина которого столкнулась в Германии с грузовиком. Эта смерть потрясла меня. Многие считали Паттона противоречивым человеком, но я хорошо знал его, а зная Паттона, нельзя не восхищаться им. Это был выдающийся, одареннейший боевой командир, крупный военачальник. Находясь у него в подчинении, я питал к нему искреннее уважение, и известие о его смерти, тем более такой бессмысленной, глубоко опечалило меня.
Жизнь человека дорога нс только для пего самого, но и для общества. Поэтому из всех задач, стоявших передо мной как командующим на Средиземноморском театре, самой трудной оказалась та, решение которой возлагало на меня ответственность за жизнь человека. Немецкий командир корпуса генерал-лейтенант Антон Достлер после войны был осужден военным трибуналом за незаконный расстрел военнопленных. Его приговорили к смертной казни. Дело это рассматривалось после моего прибытия и поступило ко мне на окончательное решение. Если бы я встретил генерала Достлер а в бою, я бы, не колеблясь, убил его, как и он меня. Но сейчас все обстояло иначе. Этот вопрос заслуживал глубочайшего внимания и тщательного изучения. Им я занимался в течение нескольких дней, а тем временем и сам генерал Достлер, и его адвокат донимали меня многочисленными апелляциями. Я решил, что приговор должен быть оставлен в силе и приведен в исполнение. За двадцать четыре часа до казни генерал. Достлер передал через меня апелляцию его святейшеству папе Пию XIT. Я послал апелляцию в Ватикан с офицером связи, приказав ему немедленно сообщить мне о ее вручении папе. За несколько часов до казни ответ папы римского был получен. Он выражал уверенность, что дело находится в надежных руках, и не желал в него вмешиваться. Генерал Достлер был расстрелян.
1 января 1946 года мне сообщили, что я назначен представителем генерала Эйзенхауэра (он был тогда начальником штаба армии) в Военно-штабном комитете Организации Объединенных Наций, который через месяц должен был собраться в Лондоне., Эго было весьма приятной неожиданностью, хотя у меня оставалось мало времени для передачи своих обязанностей генерал-лейтенанту Ли, назначенному на мое место. Несмотря на недостаток времени, я все же успел немного познакомиться с положением наших войск в Европе. После окончания войны в Европе я не смог побывать в Берлине и теперь по пути в Лондон сделал там остановку. Сутки, проведенные мною в Берлине в обществе нашего верховного комиссара генерала Клея и его советника старого, опытного дипломата Мерфи, были для меня очень поучительны. Затем я вылетел в Лондон, куда уже прибыл государственный секретарь Стеттиниус с американской делегацией. Со своими коллегами генералом ВВС Кенни и адмиралом Тернером я оказался в обществе таких выдающихся людей, как сенаторы Ванденберг и Коннели, Джон Фостер Даллес, Эдлай Стивенсон, г-жа Рузвельт и Ральф Банч, входившие в состав американской делегации.
Я считал для себя большой честью работать вместе с такими высокопоставленными американцами и служить делу, ради которого была создана наша группа, — изыскивать способы сохранения мира с помощью силы. Я до сих пор помню, как собравшиеся на улицах люди приветствовали трех глав делегаций, прибывших на первое заседание в Лондоне. На лицах людей можно было прочесть горячую надежду, что уставшим от войны народам совещание укажет путь к сохранению мира.
О Военно-штабном комитете обычно говорилось, что о его работе известно очень мало, так как «он занимается совершенно секретной бездеятельностью». Такая оценка в основном правильна, однако прежде чем говорить о своей работе в комитете и анализировать причины всех постигших его неудач, мне хотелось бы сделать небольшое отступление и еще раз коснуться такого позорного факта, как роспуск американских вооруженных сил в первые послевоенные годы. В результате поголовной демобилизации мы лишились силы, которая подкрепила бы и сделала более веским наш голос на заседаниях Организации Объединенных Наций.
В сентябре 1945 года военный министр США Г. Стимсон сделал следующее заявление:
