Разговаривая с Ачесоном и Браденом, я обнаружил, что их взгляды на характер дипломатических отношений с Аргентиной диаметрально противоположны моим собственным, и поэтому червь сомнения упорно точил меня. Я считал, что в латиноамериканских странах, правительства которых находились под «ильным влиянием военных, нам необходимо было поддерживать самую тесную связь с их войсками, флотом и авиацией. Нам следовало обеспечить их необходимой боевой техникой, направлять к ним свой личный состав, который учил бы их применению этой техники в бою и руководил бы боевой подготовкой их войск. Но нам нужно было всячески избегать вмешательства во внутренние дела латиноамериканских стран, так как это неизбежно привело бы к ухудшению наших взаимоотношений с ними. Больше того, они могли бы попасть под влияние некоторых других государств, возможно, наших вероятных противников, подобно тому как до войны Аргентина пошла на сближение с Германией, занимавшейся обучением ее войск. Однако деятели государственного департамента, разбиравшиеся в таких вопросах лучше меня, думали иначе. По их словам, подобная политика привела бы к укреплению власти диктаторов, предоставив им хорошо обученные войска для нападения на соседние государства.
Приятный и непринужденный разговор с Трумэном, несмотря на все его ободряющие замечания, обеспокоил меня. Я начал бояться, не зашел ли я слишком далеко, не связал ли себя обещаниями.
После бессонной ночи, проведенной в размышлениях над этим вопросом, я снова направился к человеку, мнение которого для меня было превыше всего, — к генералу Маршаллу. Я попросил его откровенно выразить свое мнение. Желает ли он, чтобы я пошел на подобную работу? Если да, то я немедленно дам свое согласие, несмотря на вес дурные предчувствия. Если же я вправе принять решение сам, то я отклоню это предложение. Генерал посоветовал мне действовать по собственному усмотрению. Итак, я мог решать сам.
Послом я так и не стал, но считаю, что поступил совершенно правильно. В то время я наверняка разошелся бы во мнениях с рядом руководящих деятелей государственного департамента, поскольку по аргентинскому вопросу, как я уже отмечал, их точка зрения была диаметрально противоположна моей. Действуя по их указаниям, я не смог бы добиться решения такой неотложной проблемы, как улучшение отношений между США и Аргентиной, хотя в то время я считал эту задачу выполнимой. Если бы я стал послом в Аргентине, вся моя последующая карьера сложилась бы совсем по-иному.
Отказавшись от назначения, я несколько дней был свободен, пока, наконец, генерал Маршалл, всегда вдумчивый и внимательный, не вызвал меня к себе.
— Итак, вы отказались, — сказал он. — Ну что ж, я предложу вам другую должность. Хотите снова вернуться в Европу и командовать войсками на Средиземноморском театре военных действий?
— О, сэр, эту должность я принимаю без всяких колебаний, — ответил я, — так как она связана, с командованием войсками. Лучшего назначения мне не нужно.
В Италию я летел со всеми удобствами, один, на недавно переоборудованном самолете В-17, заказанном моим предшественником генералом Мак-Норпи для своего штаба. Летели мы по южному маршруту через Бермудские и Азорские острова, затем через Касабланку. Лишь приземлившись на конечном пункте, я узнал, что мы причинили немало беспокойства обслуживающему персоналу на земле во время перелета по одному из участков нашего маршрута. У нас вышла из строя радиостанция, и мы не могли сообщать о ходе нашего перелета. Поэтому нас начали было считать без вести пропавшими и собирались послать самолеты на розыск.
Штаб находился в Казерте, севернее Неаполя. Он расположился здесь вскоре после того, как моя 82-я воздушно-десантная дивизия заняла этот тихий городок. Верховным главнокомандующим союзными силами на Средиземном море был английский генерал сэр Вильям Морган, и я стал не только командующим американскими войсками на Средиземноморском театре, но
Вскоре мне пришлось заняться неблагодарным делом — сокращением наших грандиозных вооруженных сил. В Соединенных Штатах все настойчивее стало звучать требование «вернуть ребят на родину», и мы, не долго думая, приступили к безрассудной демобилизации одной из величайших армий мира — американской армии, сделавшей все для того, чтобы поставить на колени немецкую, итальянскую и японскую армии. За эту позорную демобилизацию нам пришлось расплачиваться дорогой ценой в послевоенные годы, и последствия такого необдуманного поступка еще долго будут сказываться.
Право на демобилизацию определялось, конечно, по количеству очков. Если у военнослужащего набиралось достаточно много очков — за службу за океаном, за участие в боях, за награды, за число иждивенцев, — он подлежал отправке на родину на основании прямого приказа из Вашингтона. Как бы остро ни нуждалась в таком — военнослужащем его часть, командир вынужден был освобождать его от должности и направлять домой.
