— А-а… — протянула Ангелина, — ну да, это как раз ее по ее части. Они с Сашкой-то на этой почве и столковались… Да, он в таких делах толк знал. Все и разговоры у него были о «битлах», да о «роллингах»… Я и про Дали, кстати, от него узнала. До того знать не знала, что есть такой.
— Дали — это который Сальвадор?
— Ага! У Сашки даже иллюстрации были.
— Откуда⁈
Я слегка обомлел, потому что иллюстрации Дали в советской глубинке казались делом немыслимым. Это в те годы, когда картины каталонца считались образцом деградации буржуазного искусства.
— Даже не знаю, — вздохнула Ангелина. — Ну, мамаша у него была такая вся из себя. Тонкая штучка. Ему от нее и передалось… Да вот видишь, не в коня корм.
И махнула рукой.
— Сейчас… Вот смотрю на него и диву даюсь. Сейчас от него только тень осталась. Знаешь, как будто тот Саша, которого я знала, исчез. А этот другой какой-то, но проблески того есть! Так странно вдруг видеть их…
Она разговорилась, и тут я в который раз убедился в удивительном качестве русской женской души: от всего сердца проникаться жалостью ко всяким ущербным, обиженным жизнью существам. Начиная от разных шелудивых котят да щенят, заканчивая мужиками-неудачниками, которые, конечно, неимоверные таланты, но на каждого из них обязательно найдется недоброжелатель, поставивший задачу испортить жизнь гению. Как злой и мудрый волшебник Фрестон Дон-Кихоту. Не буду говорить, что все такие, чего не знаю, того не знаю. Но я встречал такое много раз. Именно это качество.
По мере разговора Ангелина начала заметно раскисать морально. Носом зашмыгала, глаза влажно заблестели…
— Что с тобой? — осторожно спросил я.
Оказалось — жалко. Этого никчемного горемыку Сашку. Ну, в общем-то, можно понять.
— Не знаю, — она шмыгнула носом. — Это так странно… Смотрю я на него, смотрю, и прошлое оживает, и помню то, что вроде бы и позабылось…
Короче говоря, ожившие призраки былого заставили мать-одиночку взглянуть на проблему с позиций гуманизма и даже милосердия. И прежние чувства пробудились с забытой силой…
Тут она вновь малость заплутала в словах, и взгляд сделался какой-то виноватый… Я решил прийти на помощь:
— Ну, другими словами, ты решила вернуться… вернее, вернуть его себе. Так?
— Еще не решила… — она помялась.
— Но близко к этому, — заключил я.
Если честно, я испытал облегчение от этого разговора. Помятый бродяга очень вовремя возник на горизонте. По существу, наши отношения с Ангелиной были ведь случайными, хотя и искренними. Маленькая такая приятная искорка случилась — ну и обоим хорошо, и так и надо. А дальнейшее?.. Это вопрос без ответа.
И вот, кажется, ответ пришел. Откуда не ждали, но какая разница. Внезапный Саша закрыл тему.
Женщина вздохнула длинно и прерывисто:
— Ты знаешь, Борис… Я даже не знаю, как это объяснить…
— Я тебя понимаю, — поспешил сказать я.
— Вряд ли, — она грустно улыбнулась.
— Это почему?
— Да потому, что это понимание с годами приходит. Во-первых. А во-вторых, мужчинам женщин вообще трудно понять. Мы и сами-то себя не больно понимаем. Ты думаешь, я могу объяснить, почему меня к нему тянет?.. Ага, как же! А вот тянет, и все! И жаль мне его, ну прямо не смогу тебе сказать, как! Сердце разрывается!..
На этих словах она заплакала, да так странно: лицо не исказилось, не перекосилось, а чистейшие слезы полились из обоих глаз, и даже не то, что полились, а прямо хлынули, срываясь со скул, капая на лабораторный халат.
Теперь уже мне стало остро жаль молодую красивую женщину. Тут нечего быть ясновидящим, чтобы предвидеть то, что ее ждет. Из сострадания она, конечно, примет обратно бездельника-великомученика. Он приживется, прилипнет, не выгонишь. И все, пиши пропало. Всю жизнь будет тянуть жилы, пить кровь, высасывать силы… Пока либо ее не сведет в гроб, либо сам не сдохнет. Экзистенциальный вампир. Знаю таких мужиков. Им вот найти сердобольную бабу, да присосаться к ней, да ломать из себя непризнанного корифея, пришедшего в мир с великой миссией, да вот только что-то пошло не так…
— Ну будет тебе, — постарался я утешить Ангелину, — прошлое прошлым, а у тебя вся жизнь впереди!
Я обнял ее, чуть притиснул к себе… И ощутил, что и она ко мне прильнула самым жарким образом, каким-то совсем не платоническим. Крепко обхватила, прижалась, задрожала…
— Боря… — стыдливо пропищала она, — ты прости…
— Прощаю, — не без юмора заметил я.
— Заранее? — она улыбнулась.
— Авансом, — подтвердил я. — Но хотел бы уточнить, за что прощать?
Она вновь глубоко вздохнула, как пловец перед входом в весеннюю воду. И сказала:
— За то, что я тебя хочу. И ничего с собой поделать не могу. Хочу, и все тут.
Ну, я-то с собой сладить мог. Но, рассудив, решил, что отказываться не стоит. Пригнувшись, я как можно ласковее приложился губами к губам женщины…
Категорически не принимаю секс в полураздетом виде. И даже хоть в каком элементе одежды. Пусть и в одном носке-чулке. Допускаю лишь серьги-кольца. Поэтому и Агнелине сказал жестко: догола, милая моя. В чем из мамы вылезла.
Подчинилась.
