Шагнул… и превратился в непослушную жену старика Лота под городом Содомом. Остолбенел, то есть. Как есть остолбенел.
Из теней под навесом соткалась квинтэссенция женской красоты. Та самая равновесная система, откуда не убавить и куда не прибавить ни одного элемента. И даже это – чушь, потому что красоту описать невозможно, только увидеть. Я увидел и… я даже не знаю, что со мной произошло.
Какой-то девятый вал чувств, восторга, ожидания, любования, гормонов и самого банального свойства немедленного стояка. То есть остолбенел не только я. Собственно, геометрически я состоял из двух базовых столбов, если рассматривать смысловую нагрузку: мое тело, от макушки до пят, и наш любимый половой орган, который звероподобно устремился на двенадцать часов и затикал.
Так в мою жизнь вошла Зара. Лучшее, что случалось в моей жизни. И той и этой.
В цыганском балаганчике было темно и тепло. Это была маленькая лачуга на окраине рынка, куда гадалки водили погадать или переночевать по случаю. Здесь было все необходимое: низкий потолок, земляной пол, скамья и широкий сундук, накрытый шерстяными пледами, маленький столик и колченогий табурет. В углу тускло дотлевала углями железная жаровня, над которой коптил светец.
Трудно сказать, что рассчитывала увидеть на ладони цыганка при столь скудном освещении, но водила острым ноготком по линиям моей судьбы она со всем прилежанием и что-то шептала. А я пожирал её глазами, пользуясь случаем. Раздевал, ласкал, почти облизывал, и все, представьте, глазами.
Только в те божественные секунды я понял, что все или почти все многочисленные дамы, девушки, барышни, frau и frolein, что дарили мне свои ласки, были воплощением далекой, потерянной, забытой, но не до конца, и вечно моей, но не в реальности, словом – моей Гелиан.
Всегда светлые волосы, желательно с отливом в рыжину, всегда светлые глаза, желательно зеленые, лицо всегда худеньким треугольничком, желательно ямочка на подбородке, белая, нежная кожа почти прозрачной тонкости, рост средний, а можно и повыше, грудь желательно маленькая, можно чтобы и средняя, но лучше – маленькая.
Передо мной сидел точный позитивный отпечаток Гелиан. Мне еще подумалось, что если Гелиан – негатив, и все у меня начало складываться не вполне удачно после знакомства с ней, то это – явный позитив, и все теперь будет хорошо.
Высокая, навскидку пять футов десять дюймов, смуглая с оливковым отливом кожа, в темноте почти черная, огромные черные глаза, основательно раскосые, колоссальная копна чёрных волос чуть не до колен, узкое, тело, не худое, скорее, жилистое и грудь, едва не разрывающая темницу простого суконного лифа.
Про самое интересное для любого нормального мужика, про попу и ноги, я тогда ничего не мог знать даже приблизительно – широкое, длиннополое платье, главная приманка здешней моды, очень стимулирует фантазию.
Но походка… лебедь по воде плывет не так изящно, с такой походкой ноги должны быть самыми чудными, ведь простой смертной можно обрести такую плавность и соразмерность только за десять-пятнадцать лет непрерывных пти-гран батман, плие, фуэте, релеве, и прочих ведомых только балетному люду заклинаний.
Только это все ерунда. Воздух вокруг неё буквально вибрировал. И, кажется, да нет, я уверен, светился. Волны света гуляли вокруг при каждом её вздохе, при каждом движении, а глаза её черные, при каждом взгляде, даже мимолетном, загоняли в душу мою и тело неимоверный клин тепла, который крутил водовороты в самых потаенных закутках естества моего.
Я влюбился. Двадцать секунд, чтобы дойти до каморки и сорок секунд внутри смрадной, душной комнатенки, и я влюбился. Звучит глупо, но чувство никогда не бывает рациональным.
Со всей ясностью проступило то, что Гелиан я хотел, как хотят престижную дорогую яхту или как спортсмены вожделеют кубок высшей лиги. Она была красива, и она была из другой лиги, понимаете? Я хотел её, безумно хотел. Она была недоступна, а я молодой дурак, бессознательно решил выиграть этот приз. Не мой приз, чужой, не любый. И выиграл себе на голову.
Эту смуглянку я бы и пальцем не тронул, без её разрешения. Мне было достаточно смотреть на неё, дышать рядом, знать, что она просто знает, что я люблю. А ведь тогда само имя её было тайной. И все равно, я влюбился. В безымянную, безродную, темную бродяжку, дочь бродячего народа на чужой планете.
Милое видение прилежно делало вид что колдует, как это принято у гадалок и прочих рыночных шарлатанов, но мне было все равно. Лишь бы быть подле, рядом, близко к расстоянию нанесения поцелуя, если вы понимаете, о чем я.
– Как тебя… вас зовут, – собрался спросить я на вполне приличном испанском, но слава застряли в глотке.
– Кто вы и откуда, где растят такие цветки, – и вновь подавился словами.
