Я перекрыл фонтанчик, недоуменно гладя на испанского забияку. За изумлением билась мысль, а не отпустит ли он в задумчивости ремень, но билась все слабее. Сойдя на палубу, ваш покорный слуга поинтересовался, какого черта Франциско делает в армии в таком случае. На что он ответил: «Традиция. Да я и не умею больше ничего. Дома противно сидеть».
– Слушай, Франко, я тебя не вполне понимаю. Ты же потомственный воин, не то что я. Давненько меня после боя не трясло. Даже не припомню, когда последний раз. Привык вроде бы, ко всему привыкаешь.
– А я отвык, – де Овилла оперся локтями на фальшборт и покрутил усы, – сначала нравилось. Страшно очень, но удовольствие непередаваемое. Как же! Я в армии! Рыцарь! А чем дальше, тем мерзее. Я даже не о войне речь веду.
– А о чем? – разговор оказался интересным, я настроился на расспросы.
– Да, – он покрутил рукой, зачерпнув половину небосвода и треть горизонта, – обо всем этом! Жизнь у нас – война, понимаешь? С самого детства.
Далее, я узнал, каково жить маленькому бастарду в замке вроде как отца среди выводка ублюдков постарше и чуть меньшего выводка заносчивых законных наследников. Матери он не помнил, она оставила младенца попечению наиболее состоятельного кандидата на отцовство и исчезла с жизненного горизонта навсегда. Как только его голова стала возвышаться над столом, то есть года в четыре, он попал в поле зрения родственничков, которые с наслаждением принялись тюкать беззащитного мальца.
Единственным близким человеком оказался вроде как дядя – младший брат графа, опытный воин, в промежутках между походами учивший его незатейливой жизненной науке: верховой езде, фехтованию, кулачному бою. Жизнь приобрела поганенькую стабильность. Драки с братьями, неизменно заканчивавшиеся побоями, жалобами отцу и наказаниями. Уроки у грубоватого солдата. Скудная еда. Книги в библиотеке. Мечты.
Все резко поменялось с появлением мачехи – молодой, блядовитой бабенки, непомерные запросы которой никак не мог удовлетворить старый граф – всей округе известный импотент. Она моментально заприметила высокого смуглого юношу и однажды его элементарно совратила, трахнула, говоря простым языком. Через несколько месяцев нараставшее пузо невозможно было прятать. Граф был доволен и горд. А все вокруг чуть не в голос ржали, так что пришлось молодому Франциско уносить ноги в Италию под крылышко маркиза Пескары, у которого служил дядя. И попал он как раз в исторический момент, в разгар кампании, закончившейся делом при Павии.
После была гарнизонная служба, стычки, несколько дуэлей, драки в кабаках. Потом поход и штурм Рима. Де Овилла возмужал, сильно разбогател и вернулся в Испанию, где мигом обломал рога всем своим обидчикам. Много дуэлировал, дрался, имел успех у женщин. Служил в кавалерии, разгонял восстание моранов под началом герцога Альба. И тогда вдруг понял, что так жить невыносимо. Серьезно думал о самоубийстве, что ему было очень нетрудно выполнить: подставился на очередной дуэли, или пошел на войну и поймал пулю.
Он искал смерти, отчего прослыл невероятным храбрецом. Только знакомство с Зарой сообщило новый смысл жизни и удержало на плаву. И тут появился ваш покорный слуга, то есть я. Последовал взрыв давно забытой ярости, много опрометчивых слов и поступков, увенчавшихся незабываемым фехтовальным этюдом на той самой полянке.
– Вот так, приятель. Так я и жил. – Закончил он свое повествование, несильно хлопнув ладонью об планширь. – Теперь плыву к чёрту на рога.
– Не один ты, много таких бедолаг. Тысяч под тридцать! – подбодрил я, точнее попытался ободрить. Парень здорово углубился в прожитое, и вытащить его оттуда было не так легко. Он очень внимательно поглядел на меня, прекратил теребить усы и взялся за мочку уха. Нервничал, видать. Какой-то у него вопрос рвался с языка, но он молчал. Я вежливо выдержал паузу, вроде как, поощряя к дальнейшей откровенности, но не дождался.
– Пойдем спать, – только и сказал Франциско. И мы ушли.
Что именно вертелось на кончике высокородного языка, я узнал немного позже.
– Докладывай, сколько убитых, сколько раненных, – угрюмо пробурчал Конрад после памятной стычки с легкой конницей врага на марше. Оберст был зол, взъерошен и хмур. На лице читался хронический недосып и страстное желание кого-нибудь порешить, или, на худой конец, что-нибудь сломать.
– Герр оберст… – начал я, но был прерван.
– Кончай, Гульди. Говори по делу.
– Люди в строю. Полный порядок. Двоих зацепило стрелами, но их даже раненными не назвать. Царапины.
– Точно?
– Точно так.
– Хорошо. В кабаньем фанляйне трое убитых. Дольше всех в строй ползли. От я ему очко-то разверну… – и Бемельберг умчался, весь такой грозный, на поиски эрихова очка.
Мы расположились на ночлег. Караулы были выставлены в соответствии. Только что вернулись кавалеристы, что преследовали отступавшую турецкую конницу. Говорили, что взяли двух пленных, которых теперь допрашивали.
