– Далее, – продолжил Адам, – из Милана прислали поверенного, который сообщает, что французская армия соединилась со швейцарцами, а значит, венецианцы все-таки дали золота забияке Францу[19]. Кстати, Венеция прислала пушек, полторы тысячи аркебузиров, две сотни копий кавалерии. И припас. Так вот, в Милане паника, всем ведь ясно, куда французы направятся в первую очередь после прошлогоднего конфуза[20]. Срочно просят выступать. Умоляют помочь.
– Трусливые свиньи. Хэк! Передай поверенному, что раньше конца марта мы не выступим. Никак не возможно! Хэк! Во-первых, не вся артиллерия в сборе. Хэк! Во-вторых, испанцы с нами раньше не смогут встретиться. А воевать в одиночку с армадой, (ХЭК!) нашего Франца – слуга покорный! Хэк! А в третьих, четвертых и пятых соври что-нибудь поприличнее, как ты умеешь! Хэк! – Георг последний раз вонзил шпагу, после чего подошел к массивному резному шкапу, где имелся рукомойник и принялся поливать себе шею и лицо из бронзового с облезшей позолотой акваманила[21] в форме дельфина.
– Все ясно, сделаем, – ответил молодой человек, сквозь медное журчанье воды и шумное пофыркивание своего шефа. – Но! Поверенный в лагере и вам, как это ни печально, придется с ним увидится. Прикажете присутствовать? Нет-нет, не получится, – отреагировал он на недовольный взгляд Фрундсберга через плечо, – поверенный имеет письма к самому кайзеру и будет его дожидаться, во что бы то ни стало. Значит, вам
– Точно так, некуда. Обложили, как чертова вепря, – побурчал недовольно полководец, который терпеть не мог чиновников и любые официальные переговоры.
– Кстати, насчет артиллерии. Вчера подтянулись последние два пушечных обоза. Все, больше не будет. Итого у нас двадцать три кулеврины, не считая мелочи. И еще испанцы приведут… никак не меньше дюжины стволов. Прилично. – сообщил Адам, подходя к пюпитру возле окна и выкладывая на него какие то бумаги и маленькую книжечку, которую достал из обширной поясной сумки с шелковыми помпонами по краям. Фрундсберг, тем временем уселся за письменным столом, вытирая свою обширную черную бороду льняным полотенцем с синей перуджианской вышивкой.
– Кой черт! «Прили-и-ично», – передразнил он своего секретаря и помощника и выбросил полотенце в угол, не забыв предварительно скомкать, что выдавало нараставшее раздражение, – у Франца будет не менее сорока пушек, да Венеция подсыплет с десяток… – видимо, это была его давняя головная боль. – Так, а какие приятные новости, столь чудесным утром?
– Не знаю, как насчет приятных, но вот интересная есть. Вы помните, с неделю назад вы принимали доклады ваших офицеров? По комплектации полков? – Адам говорил и делал пометки в бумагах, то и дело обмакивая гусиное перо в чернильницу. Фрундсберг помнил:
– А то как же! Когда эта рыжая скотина Дитрих, мать его, Бюлов заблевал мне всю лестницу? До сих пор воняет!
– Ну, – рассудительно протянул секретарь, оторвавшись от бумаг, – и угостили вы их изрядно… за добрую службу… и сами угостились… ну да дело не в этом, – и он поспешно перешел к сути, награжденный тяжелым начальственным взглядом:
– Гауптман Бемельберг докладывал о новобранце, который де очень здорово управляется с мечем, а в борьбе просто Гектор. Помните? – Георг не помнил, но не прерывал, посему Адам продолжил: Так вот, это был не пьяный треп Конрада, на который тот обычно горазд. Парень – настоящий клад. Точно говорю, сам видел. Со спадоном обращается, как жид с чужими деньгами. Десятифунтовый цвайхандершверт[22] вертит как детскую рапиру. Школа, правда, о-о-о-очень редкая. Я такого не видел ни в Италии, ни в Англии, нигде вообще. И точно не германская. Но, несомненно, эффективная. Здоров и вынослив при этом, как испанский жеребец. Бился с пятью трабантами[23] подряд. Чисто уложил всех. И даже не вспотел. Такого укола даже ваша милость не сумеет сделать. Я бы рекомендовал его вам. Пусть ваших парней натаскивает.
– Как зовут этот ваш клад? – поинтересовался Фрундсберг, казалось, весть о новом бойце его тронула сильнее чем итальянские дела и приезд императора вместе взятые. – Пауль Гульди, говоришь? Что-то припоминаю, Конрад трепался… думал цену набивает… Ладно! Решено! – и он повелительно помахал указательным и средним пальцами в воздухе, направив их на секретаря, – запиши и напомни мне посмотреть это чудо, а то я точно забуду. – Он помолчал, пожевал губами, потом решительно взгромоздил ноги на подоконник, откинулся на спинку кресла и проговорил:
