А ждет меня и всех нас не мелкая стычка, а побоище, где сойдутся десятки тысяч людей.
А еще я опасаюсь пушек, которые в любую секунду могут пройтись чугунной косой.
А густые наши ряды представляются мне идеальной мишенью.
И еще много я придумал себе таких вот «а».
За час ничего не делания в строю можно такого себе нафантазировать! Не один я мандражирую. Все мало помалу начинают перегорать. Да и латы, казалось бы, не тяжелые совсем и удобные, все сильнее давят на плечи. То один то другой украдкой расстегивает шлем, так что фельдфебелям приходится покрикивать и раздавать пинки.
Сами хранители воинской дисциплины тоже не сказать чтобы свежи и бодры, они тоже люди, и им тоже страшно. И доспехи у них ничуть не легче нашего.
Только старые ветераны в полном внешнем спокойствии, замкнуты в броню невозмутимости.
Оберст под стягом замер серебряно-воронёной статуей, оперевшись на спадон, и не шелохнется. Его пузатая рифленая кираса с мощными витыми в жгут отвальцовками на вороте и проймах, гребнястый и козырькастый шлем, длинные ташки набедренников, наручи и рукавицы сработаны в Аугсбурге самим Кольманом Хельмшмидтом и стоят как средних размеров деревня.
Латы кажутся тонкими, почти жестяными, но я уже знаю, что в них можно стучаться хоть мечем, хоть крепостным тараном, хоть головой своей, ни до чего не достучишься. Поножей и наколенников он не надевает принципиально, подавая пример солдатам – ведь в них неудобно ходить в строю и перебираться через завалы трупов, которые скоро покроют поле.
Однако… наши фигуры на своих клетках, причем давно, а где же чужие пешки и все прочие, что там положено? Против кого играть? У меня зарождается плохая надежда, что французы ушли, и партия отменяется, но я гоню её прочь. Ведь от неё слабеют руки, и уходит внимание. Не успеваю я расправиться с душевными терзаниями, или они не успевают расправиться со мною, как туманная утренняя дымка впереди начинает шевелиться. Кажется, дождались, партия всё-таки состоится, хоть и с запозданием.
Жирная, влажная земля под утренними лучами светила обильно парит, покрыв всё негустым туманом, который теперь закручивается спиралями, расступаясь перед выступающей в поле несметной мощью.
Почва, несильно, но вполне ощутимо подрагивает под согласными ударами двадцати с чем-то там тысячами ног и черт знает каким количеством подкованных копыт. Конницы с моего места не видно, хотя я выше всех моих соседей и имею возможность рассматривать поле через ряды пик первых рядов.
Зато слишком хорошо видно, сколько к нам движется пехоты. Лучше бы не видеть.
Три черных слитка, пока они очень далеко и деталей не различить, но, черт забери мою бессмертную душу, это швейцарцы! Плотные колонны их пехоты медленно и упрямо выступают вперед. Что это между ними? И по бокам? Пушки! Теперь можно видеть среди них несколько очень больших орудий, буквально облепленных прислугой.
– Все-таки они притащили единорогов, – замечает один из моих товарищей, кажется, его зовут Адольф, – наш вал точно накроется маминым местом.
Капрал его одергивает, чтобы он де не пугал новобранцев.
– Сейчас их французы напугают, – ободряюще замечает он, после чего по строю прокатывается волна смеха: га-га-га-га-га-га!
Я хорошо помню рассказ старины Йоса, кстати, вот он стоит в первом ряду с пикой и саблей на боку, как давеча и обещал: весь до ужаса колоритный в полированной старинной кирасе со стрельчатым плакартом[39] и остроконечными ташками на подоле, распахнутом на груди парчовом фальтроке, тканном серебряными львами, из под полей фламандского айзенхута с витой тульей виднеются длиннющие усы, седая борода расчесана и заплетена в две косицы.
Не могу не согласиться с его мнением. Наступали швейцарцы красиво! Колоссальные скопища людей около пяти – семи тысяч в каждой баталии были дивно упорядочены и двигались как один, держа шаг и идеальное равнение. Это не жидкие цепи гаскноцев, которых мы разметали недавно, даже не заметив.
Передние шеренги сверкают сталью, длинные пики неслышно покачиваются на сильных плечах в такт шагам, а за ними виднеются грозные головы швейцарских алебард, которые некогда и снискали им славу непобедимых воинов. А надо всем реют древние знамена неукротимых горцев.
Мои искушенные в геральдике товарищи начинают комментировать открывшийся вид, прикидывая, с кем же предстоит вскоре переведаться, и капралы им не мешают, полностью включившись в этот увлекательный процесс.
Вот епископский посох на белом полотнище – это базельцы, синий пояс перетянувший белое знамя принадлежит кантону Цуг, черно-белый флаг принесли из Фрибура, а красный с маленьким серебряным крестом в углу – из Швица, бело-синий – из Люцерна, красно-белый – из Золотурна. Налитыми кровью глазами смотрит на нас черная бычья голова на желтом знамени – это ребята из Ури, вставший на дыбы медведь на белоснежном поле – из Аппенцеля.
Ну и конечно, самая большая баталия, лучшие воины, лучшие доспехи и самые стройные ряды, над которыми взбирается по золотой косой перевязи на червленом поле черный медведь с тщательно вышитым красным фаллосом – это Берн!
