Ясная картинка в прорези армэ сбивается, его конь прыгает через упавшего под ноги соседа по строю, Гийом видит, как один за другим жандармы вылетают из седел, подхваченные невидимой силой, кувыркаются лошади, ломая ноги и шеи, давя всадников… он едва успевает выровнять своего гнедого.
Вместо сплоченной шеренги, разогнавшейся как горная лавина, в испанцев врезается какая-то пьяная, кривая сороконожка. Сам командир последние футы делает спотыкающимся шагом вместо всесокрушающего, грохочущего галопа.
Удар. Одно название.
Непреломленное копье, какой стыд, летит наземь. Он вздымает в железной клешне клевец и гвоздит ненавистные фигуры испанцев. Что-то бьет его с разных сторон, но славный рыцарь не обращает внимания, доверившись превосходной аугсбургской броне. Короткая пика безвредно скользит по забралу, и он всаживает граненый клюв испанцу между глаз. Готов!
Что же случилось? Черт возьми, как?! Что за стрелки засели в кустах, что за дьявол несет их пули? Атака захлебнулась. Де ля Круа был слишком опытен, что бы продолжать беспорядочную сечу, и он вырывался из свалки, отводя своих людей, пока еще есть возможность командовать, пока хоть кто-то слышит зов трубы.
Испанцы не осмеливаются преследовать, опасаясь копий третьего эскадрона. Зато из кустарника вновь раздается тр-тр-тр и свистят пули. Страшно, как оказалось, свистят. Еще двое падают, пораженные в спины. Гийом увидел, что второй эскадрон тоже отходит. Третий – даже не окровавив копий, разворачивает коней назад. Что же это?
Далеко слева начинает бухать артиллерия.
За долгую и кровавую свою карьеру ничего подобного он не видел. И ничего не понимал. На поле нет места лёгкой коннице, когда в дело вступает его полк! Один натиск и всё кончается! Всегда, слышите, господа, всегда – это закон!
Эскадрон поредел, а ведь и драки-то нормальной не было. Пьер рядом, слава Богу жив. Страшно сквернословит и требует нового наступления. Ну что же, такое удовольствие он предоставить может. В душе его поднималась бурлящая волна ярости, конь чувствовал своего седока, так же как тот коня. Оба рвались в бой. Эскадрон атаковал вновь.
И вновь откатился.
И еще раз.
После каждого неудачного соступа полк вынужденно отходил назад, медленно, но верно, уступая поле презираемому легко вооруженному противнику. Каждая попытка заканчивалась, когда могучее «Монжуа» натыкалась на невидимую паутину свистящих росчерков, что сплетали с фланга проклятые стрелки.
Падали жандармы, падали их холеные кони, сминались латы, будто под ударами самых тяжелых алебард. Невредимые всадники перескакивали через упавших, кони спотыкались и четкий строй пропадал. До испанцев неизменно доходили истаявшие, рыхлые ряды, которые легко отражались сплочённой силой лёгкой кавалерии.
Третий эскадрон попытался выбить стрелков из кустарника, но безуспешно, только потерял людей, скошенных невероятной мощности пулями.
Итак, Гийом де ля Круа поднял забрало и в четвертый раз оглядел поле. Ярость стремительно уступала место недоумению. Казалось, еще миг и победа наша, но нет. Лёгкие короткие пики испанцев и ненавистные стрелки отбили не меньше половины луга, который располагался между кустарником (будь он проклят) и рощицей.
Победительная волна, что соединяла эскадрон в единое целое перед боем, куда-то исчезла, превратив его в скопление перепуганных людей, чудом сохранявших видимость порядка.
– Клянусь преисподней, – пробормотал Гийом, – с таким настроем нам не выиграть. Но это не мое дело.
В самом деле, долг есть долг. И он снова повел жандармов вперед.
А между тем на поле появилась новая сила.
Под грохот барабанов, который соперничал даже с орудийной канонадой, шеренга за шеренгой из-за кустов и деревьев выходили ландскнехты. Колыхались пики и алебарды, вились знамена. Чёрный орел вёл своих сыновей.
Им на встречу двигалась густая масса швейцарской пехоты. Войска бросили в бой ферзей. Далеко-далеко на фланге виднелись знамена Лотарингии – это шла германская банда герцога Франсуа, чтобы померяться пиками с испанской пехотой.
Всего этого Гийом де ля Круа уже не видел, с головой окунувшись в смертельную круговерть кавалерийской атаки.
Было около семи часов утра.
Адам Райсснер неотлучно находился при Фрундсберге. Ночной марш, взрыв стен, мучительное продирание через кустарник – всё это он воспринял стоически, хотя было очень страшно. Кто знает, может быть там, в поле, их уже поджидают швейцарские пики? Тогда можно было быстро сворачиваться и уходить. Вот так: не построившись, в полном беспорядке на райслауферов не полезешь – глупость, причем, самоубийственная.
Обошлось. Грохот и звон сшибавшейся кавалерии на левом фланге, дружные залпы мушкетеров и пушечных батарей говорили всем, кто умел слушать, что поле пока свободно.
Пехота выбралась из-за живой изгороди, и полки начали строиться, приводя в порядок линии. Сердце Адама затрепетало, когда он обозрел поле. Подобной мощи он никогда не видел, да что там! Без преувеличения, никто не видел! Со времен Александра Великого и древних Кесарей в бой не выходило столько прекрасной пехоты.
