— Анн де Монморанси от партии зачинщиков! — провозгласил глашатай, когда я начал засыпать от накатившей скуки и усталости. Ранний подъем к мессе после разудалого пира меня подкосил. — Ему противостоит Рене де Монмартен!
Ага, а вот и наш любезный друг пожаловал.
— Сейчас Монморанси его завалит, — прокомментировал Фрундсберг. — Я его знаю. Копьем бьет, как из пушки.
— Монмартен тоже не прост, — возразил Райсснер.
— Ставлю четыре, нет, пять гульденов на Монморанси.
— Идет, пять на Монмартена!
Из ворот справа показался Рене, не узнаваемый в своем турнирном облачении. Полцентнера железа, может чуть меньше, и на коне ещё столько же. Монморанси был закован под стать.
В руках бойцов недобро поблескивали острые копья, отличавшиеся от боевых только коротким пером наконечника, заканчивавшегося выступающей площадкой. Чтобы, значит, слишком глубоко не втыкались, ха-ха-ха. Хотя во что там втыкаться?
— Бьются до девяти ударов, — громко сказал Адам, силясь перекричать рев трибун. — Что-то будет сейчас.
— Что будет, что будет! Серебро готовь, вот, что будет, — подал голос наш оберст.
Первая сшибка.
Могучие кони понесли вдоль барьера и за секунду преодолели разделявшее их расстояние. Удар! Копья замечательно пришлись прямиком в забрала бойцов и труско преломились, обдав обоих кучей щепы. Стало быть один-один.
Бой шел на редкость ровно. Вельможный пленник раз за разом разбивал копья о латы своего визави, да и Рене не плошал.
Восьмая сшибка. Бойцы врезаются друг в друга, ломают очередную пару древок, разъезжаются и… флажок судьи со стороны Монморанси не поднимается. Удар не засчитан.
— Ага! — азартно воскликнул Адам — копье преломлено под самым наконечником! Обломок меньше фута! Герр оберст, сдается мне, что ваше серебро теперь мое!
— Еще одна сшибка, сиди, смотри, — недовольно пробурчал Фрундсберг.
— Надежды мало, Георг, давайте глядеть правде в глаза.
— Заткнись.
— Слушаюсь, гы-гы-гы!
Девятая сшибка. Кони пошли хорошо, ходко. Копья нацелены, земля дрожит под копытами, зрители замерли… Удар! Копья вдребезги!
Среди падающих обломков я увидел как блестящая фигура Монмартена приподнялась над низкой лукой седла, кувырнулась в воздухе и нелепо грянулась оземь. Вот это развязка!
— Что, съел?! Давай пять гульденов!
Адам молча отсчитал монеты и сказал мне грустно:
— Не судьба. А как все удачно складывалось. Пойдем, что ли, проведаем нашего приятеля?
И мы пошли. Монмартен обнаружился в своем шатре.
Он отмокал в огромной деревянной кадке с горячей водой в компании понурого Райнхарда фон Матча, потягивал вино и разглагольствовал о превратностях воинской удачи.
— …так что, друг Райнхард, не унывай, смотри веселей.
— Монморанси здоровый черт. Жаль, не попался мне под Павией, желчно проговорил фон Матч, которому вездесущий француз тоже успел намять бока.
— Поздно жалеть. По крайней мере, сегодня подвиги для нас закончены. Окунемся в счастливую лень! О! А вот и Поль с неразлучным своим приятелем Адамом пожаловали! Я думаю, они поддержат мою эпикурейскую программу. Предлагаю залить печаль, Райнхард, ведь у тебя есть печаль? Да-да, можешь не отвечать, я вижу. Так вот, залить печаль добрым вином и погрузиться в сон!
— Рановато ты собрался! — подначил я.
— Не понимай буквально, мой приземленный друг! Сон мысли я имел ввиду, сон мысли! Сон разума! Метафора, эпитет, иносказание! Как писал Карл Орлеанский, э-э-э… вспомнил:
— По-моему, — с задумчивой насмешкой в голосе сказал Адам, — Орлеанский подразумевал в этих стихах нечто иное.
— По-моему тоже. И черт с ним.
Так закончился очередной день турнира и мы пошли предаваться «сну разума».
Следующий, пятый день начался пешими боями. А закончился аудиенцией, что наконец добился Фрундсберг у Кала V. На нашу и свою голову.
Пока мы шумно поздравляли Райнхарда, славно выступившего с двуручной секирой, и готовились поглощать на вечернем пиру соловьиные язычки, говядину в бургундском соусе, перепелов томленых с яблоками, поросят в сахаре и гусиный паштет с ореховой крошкой, Фрундсберг исчез в резиденции императора, и долго не появлялся.
Увиделись мы только на пиру, куда он явился мрачнее холодной тучи с северных морей. Я побоялся приставать с расспросами, так как в глазах нашего любимого вождя явно читалась жажда крови, а изо рта разве что не капала ядовитая слюна. Борода грозно топорщилась, а лицо сделалось красным.
Словом, Бог с ним, я тогда предпочел разнузданное веселье, и правильно, ведь веселье оказалось последним на долгое-долгое время.
Пир перешел в ту замечательную стадию, когда лёд церемонности уже растоплен обильным винным паводком, но еще не превратился в безудержное хмельное половодье.
