— Ничего хорошего. Утром все расскажу.
На сей минорной ноте завершился для нас турнир при дворе Карла V.
Утром выяснилось следующее: император вполне одобрил идею Фрундсберга о немедленном продолжении кампании и наступлении на Рим. При этом он дал понять, что казна пуста, сожранная за два года походов в Италию и против собственных крестьян. Денег на серьезную войну нет, требуется ждать, пока налоги и торговля не пополнят закрома родины.
— Веселиться да просаживать серебро на турнирах они могут. Хватает и денег и провизии, — желчно процедил Георг. — На армию зато не хватает, ч-ч-ч-чёрт!
При этом, император намекнул, что если Фрундсберг по собственной инициативе наберёт войско и довершит начатое при Павии, то троекратное возмещение убытков не заставит себя ждать. Что-то вроде персонального военного займа. Фрундсберг собирался на собственные деньги, при минимальной помощи казначейства, собрать армию и двинуться на Рим.
— Французы нам помешать не смогут. Карл везет Валуа в Мадрид, где он подпишет всё, что подсунут. Осталось раздавить царька в островерхой шляпе, что почитает себя Богом на земле. И тогда войне конец! — в подтверждении своих слов Фрундсберг весомо ахнул кулаком по столу. Столешница жалобно хрустнула.
— Мой полковник, — официальным тоном заявил Адам, — считаю своим долгом предупредить, что это авантюра. Вы в состоянии навербовать армию, достойную Гая Мария, но вы не сможете платить регулярное жалование все время похода. Я слишком хорошо знаю, чем это может закончиться.
— А, проклятье! Поучил бы своего папу детей делать! Мои ландскнехты никогда не взбунтуются!!!
— Герр оберст, даже если вы заложите свое родовое имение…
— Адам, лучше сейчас молчи. Пришибу. Это не обсуждается. Решение принято. Мы идем на Рим!
Вот так наша армия оказалась в Альпах. Георг торопился. Страшно торопился. Но все же раньше февраля 1526 года мы не смогли выступить и оказались на перевалах ранним мартом. А март, как я уже говорил, выдался препоганый.
Двенадцать тысяч ландскнехтов Фрундсберг навербовал за свой счёт. Еще на четыре тысячи раскошелилась казна. И теперь мы упрямо штурмовали ледяные кручи.
Н-да. Это к вопросу о своевольности капризной госпожи по имени Судьба.
Сначала блеск победы под Павией, потом турнир при дворе с роскошными пирами в приятном обществе друзей. А затем — страшный ветер и ледяной камень под задницей, где-то высоко в горах. В животе пусто и в кошельке не густо.
Вроде как с корабля на бал, скажите вы, имея виду резкую смену обстановки.
С корабля на бля, отвечу я.
Дьявол, но до чего же холодно! От воспоминаний о потерянном тепле и сладкой жратве сделалось совсем хреново.
Я, удивительное дело, даже сумел поспать. От сидения на холоде всё тело ужасно затекло. Но сон был необходим, Бемельберг тысячу раз прав. И люди отдохнули, хоть немного. Ведь нам еще идти и идти. Честнее сказать, ползти и ползти.
Морозная хмарь рассветлелась. Где-то в непостижимой вышине поднималось солнце. Но тепла оно не принесет. Яростные вихри термоядерного огня, что сжигают светило миллиарды лет, не в состоянии согреть планету, словно из вредности наклонившуюся вдаль, чтобы остудить пыл своих заигравшихся детей на северном полушарии. Как плохо много знать!
Я тридцать три раза похвалил себя за предусмотрительность. Запас толстых войлочных стелек и шерстяные носки, что надевались поверх сукна чулок, отлично пригодились. Солдат своих я заставил приобрести тоже самое, хотя недовольных было много. Какого чёрта?! Подобной подлянки от мартовской погоды никто не ждал, даже в феврале было теплее!
Но лучше перебдеть, чем недобдеть — поговорка оказалась верной.
Ваш покорный слуга неумолимо просыпался. Зашевелились и мои солдаты. Не двигался только Ральф Краузе. Всю ночь он меня здорово донимал своей дрожью, а под утро вроде бы затих, глубоко и ровно вздохнув, и теперь сидел, уронив голову.
— Подъем, негодяи! — весело прокричал я. В ответ со всех сторон послышалось всякое разнообразное недовольное бурчание, но что делать. Война не ждет.
— Капитан, ты как заговорённый, продрых всю ночь на таком морозе, — позавидовал кто-то.
— Чёртово семя, опять тащиться куда-то!
— Шайсе.
Ну и все в таком духе. Не перечислять же в самом деле все «кацендрек», что услышал я в ответ?
— Подъём, подъем! Разминаем кости, завтракаем и пора двигаться.
— Завтракаем? Это такая шутка, да?
— Разговорчики! Так, все встаем, — я подал пример, — Ральф, тебя тоже касается!
Ральф остался сидеть. Здорово же его разморило.
Взявшись рукой за плечо с намерением грубо растолкать, я ощутил, что под одеждой Ральф совершенно холодный. Очень холодный. Как лёд.
— Ральф? Ральф? Ты чего?
Что с ним? А с Ральфом всё было в полном порядке. Теперь уже в порядке.
До меня вдруг дошло, что тот глубокий вдох, что я слышал под утро, был последним в земной жизни старого алебардиста, прошагавшего со мной в одном строю пол-Европы. Нынче он попал в то ведомство, где, как сулил давеча Георг, выплатят всё жалование и приведут лучших шлюх. Ральф Краузе умер.
