А почему же для них? Для
Доппельгангер для доппельзольднера. Бу-го-га!!!
Мы топали по проселочной дороге. Сверху нас посыпал мерзкий, мокрый снег, а снизу подбадривала холодная, липкая грязюка. Если говорить с академической добросовестностью, топали мои солдаты, а я и еще три офицера уныло тряслись в седлах. Больше лошадок в фанляйне не осталось, кроме пяти изнуренных одров, что волокли пять обозных телег. Вместо двух лошадей и одной телеги на каждые двадцать бойцов, согласно нормам положенности!
Дело было кисло. В Милане, на помощь которого мы ой как рассчитывали, нас форменно отбрили. Франческо Сфорца и Антонио де Лейва в голос клялись, что ни солдатами, ни фуражом нам пособить не смогут. Что сами еле сводят концы с концами. Денег тоже нету. Так что дальше — сами.
Я обрисовывал сложившуюся ситуацию трем своим ротмистрам. Адольф Киссельринг постоянно хлюпал носом и задавал дурацкие вопросы, Петер Трауб кашлял, и вопросов не задавал, Леопольд Гейнц — не сморкался и не кашлял, а вопросы задавал умные.
— Когда жалование будет, я не знаю, так парням и передайте.
— А когда они скажут, что дальше не пойдут, что отвечать?
— Адольф, ты ротмистром на то и поставлен, чтоб, значит, на такие вопросы отвечать! И убедительно! Чтоб шли и дальше!
— Пауль, позволь, серебро — серебром, но что прикажешь кушать? Пуговицы от штанов?
— А вот это, Лео, правильный вопрос. Ты назначен с этой минуты главным провиантмейстером.
— Рад стараться.
— Отставить иронию. Хоть рыбу ловите, хоть на охоту людей посылай, а провиант должен пополняться!
— Рыбу оно конечно можно. Но, Пауль, далеко мы с такими темпами уйдем? Нам ведь к Риму не через год нужно!
— И это вопрос правильный. Приказываю зверей бить по оказии, во время сбора провианта и фуража. Рыбу ловить только во время стоянок.
— Хмр-р-р, тьфу! А если нападут пока они охотятся или рыбарят?
— Адольф, у тебя все мозги вытекли с соплями!
— Хмр-р-р, тьфу! Неправда.
— Да ты на себя полюбуйся! В чем у тебя усы?! И какое твое дело до парней Лео? А «рыбарить» они будут на стоянках, а на стоянках ты будешь лично расставлять караулы. Вопросы есть? Очень хорошо. Киссельринг с этой минуты назначается начальником караульной службы.
— Хмр-р-р, тьфу! Опять?!
— Разговорчики! Советую брать пример с Петера. Едет, молчит, идиотских вопросов не задает. Под раздачу не попал, как следствие.
— Он кашляет.
— Кхе, кхе.
— А ты сморкаешься. Да у тебя даже на седле сопля висит! Оботрись, а то я блевану! Значит так. Разошлись по ротам. Через два часа стоянка. Чтобы все были готовы приступать к исполнению. Я к Фрундсбергу. За… звиздюлями. Вернусь — проверю. И смотрите у меня! Если что — жопы на головы выверну!
— Давай, катись! Щас тебе Георг вывернет. — Так напутствовали меня офицеры.
В грозного гауптмана я, к сожалению, мог только играть, ибо никаких рычагов давления на подчинённых более не имел, кроме авторитета.
Ротмистры слушались меня, им худо-бедно подчинялись капралы, которых пока еще в голос не посылали солдаты. Общественный договор, не более того. Мы пока держимся друг за друга, потому что поодиночке — пропадем.
Но как же все зыбко, ненадежно и погано, Господи!
Трижды погано то, что в армии две трети — молодые солдаты. Кто-то вообще первый раз завербовался. Не ландскнехты, а так — зародыши. Многие отведали кровушки и походной грязи во время подавления крестьянских бунтов, так что почитают себя опытными ветеранами.
Гонору много. А тут их личиком да в такое говнецо.
Плохо, что ретивая молодежь в основной массе оказалась со своими же офицерами в своих ротах. Пока наш «общественный договор» как-то держался, скрепленный грозным именем и славой Фрундсберга, но насколько прочен этот цемент?
Нужно сражение. Как воздух, как вода. Сражение — это победа, это добыча, это убыль лишних ртов, как минимум. Накануне неминуемой драки никто не рискнет бунтовать. После — тем более. Да и не нужно будет. Драка спаяет наше рыхлое воинство. Чугунные молоты пушек пройдутся по сварочным швам. Вражеские пики пробьют пазы и станут нашими шарнирами, а кровушка смажет сочленения. И заработает машина!
Вот только с кем драться?
До Рима еще шагать и шагать.
Нужен враг. Срочно.
Что-то в этом роде рассказал нам Фрундсберг, сразу после ожидаемого дисциплинарно профилактического разноса.
— Дьявол! Я бы даже швейцарцам сейчас обрадовался, как родным! — сказал он в заключение.
Оберст был зол, но при этом как-то излишне оптимистичен. Для него все было яснее ясного: есть война, на лицо неизбежные трудности, которые нужно и можно решать таким и таким способом.
В этом деле он был мастер и посвятил ему всю свою долгую жизнь. Войско вышло в поход — это главное, так рассуждал он. Нюансы, вроде голодных, замерзающих людей и невыплаченного жалования — очень досадны, но фатальной помехой не являются. Он же идет наравне со всеми, значит и все будут идти!
