Франсуаза метала в пяльцах шелковую нить, привычная игра иглы не мешала ей приглядывать за любимым чадом, и я шкурой ощущал, как ледяные колючки постепенно сточились, растаяли и обратились теплым пледом нежнейшей шерсти. И как же мне это понравилось! Хотя тяжеленько было в повествовательном запале не ляпнуть обычное солдатское «твою мать», «кацендрек», «шайсе» или что-то в этом роде.
– Сибилла, скажи господину Гульди спокойной ночи и пойдем в кроватку, – к этому моменту я для хозяйки стал если не своим человеком, то уж точно переместился в каталоге несколькими полками выше.
– Мамочка, Пауль еще не устал, ведь правда, правда? – Лучистые глазки наполнились слезками обиды, и маленькая фея сложила рот сковородничком, приготовившись отстаивать очередную порцию сказочного веселья.
– Сибилла, дочь моя, старшим следует говорить «господин», а тебе пора спать, – голос наполнился той нежной суровостью, запас которой неисчерпаем у любящих матерей.
Потом были ожидаемые «еще чуть-чуть, еще одну сказку, ну пожалуйста», а потом семейство удалилось в спальню.
– Счастливых снов, герр Гульди. Надеюсь, вы хорошо отдохнете. Ведь знаете, как это бывает на новом месте? Я никогда не могу заснуть в гостях, – и о чудо, твердый абрис ванэйковских губ тронула заметная улыбка! Едва уловимое движение уголков рта, но в положительной верхней дирекции.
– Не стоит беспокоиться, добрая госпожа Артевельде. Если б вы знали, в каких местах мне случалось ночевать! Здесь для меня – рай! Особенно после такого ужина.
– Зовите меня Франсуаза, – улыбка покатилась выше и согрела ее глаза, подарив лицу очарование и спокойствие моей душе. Она удалилась, после чего, удивительное дело, столовая сразу потемнела, хотя свечи продолжали исправно гореть.
Прекрасная женщина. Из той несгибаемой фламандской породы, что дарят мужчинам любовь и детей, а если вдруг мужчины рядом не случится, легко могут встать на защиту замковых стен.
Счастливый человек Жан Артевельде. Честно, завидую. Дом, полный детского смеха, благословленный такой женщиной, – что еще нужно мужчине, особенно солдату, повидавшему огонь и смерть?
Слава богу, что мне такая баба, то есть, пардон, леди, не встретилась на Земле. Влюбиться и влюбить – с моей стороны большего скотства и представить нельзя, ведь я здесь гость, причем недолгий. Как показали последующие события, с окончательными выводами я опять поторопился.
Интересно, подумал я, сколько бастардов посчастливилось наплодить мне? Удивлюсь, если ни одного, учитывая эротические подвиги от Италии до самого германского севера.
Похожие мысли родились и в голове Жана:
– Пауль, а у тебя детей нет? – Добрый глоток вина, разбавленного водой, конечно, в рамках приличий.
– Не знаю, не знаком. – Тихий смех и еще пара глотков.
– Ну а мечталось? Семья, дом и все такое. – Кувшин в бокалы – буль-буль-буль.
– Дом у меня был, а если бы была еще и семья… сам подумай, как все неудачно могло сложиться. – Оплавленный воск со свечи, скатать в шарик и прилепить к столу.
Карта Антверпена 1570-х годов
– Извини, что-то я не то сказал. – Отскрести шарик и вернуть в чашечку подсвечника, показав глазами, как будет недовольна Франсуаза.
– Порядок, Жан. Видно, ландскнехту такие вещи противопоказаны. – Рукавом протереть винное озерцо на алтаре столешницы, ведь Франсуаза и дальше должна улыбаться.
– Ну я же как-то справился? – Отпразднуем это дело заемным весельем кубков.
– Прости, но ты всамделишным ландскнехтом никогда не был. Порода не та. Да и попал ты к нам уже женатый, ведь так? – Снова кувшин говорит буль-буль-буль.
– Твоя правда. Покойный батюшка просватал, когда мне семь лет стукнуло. Может, оно и к лучшему. – Точно, родителю всегда виднее, хотя и не всегда доподлинно.
– Вот вернусь домой… не исключено, что я тоже остепенюсь. Буду, как ты, верный муж и любящий отец. – Зачем я это сказал?
– Домой собрался? Ты же из Саксонии? Из… Дрездена, если память не изменяет? Кто у тебя там? Мать-отец живы? Смотри, не забудь пригласить на свадьбу! – Разбавленный по-гречески нектар падает в пищеводы слабым огнем.
– Собрался. И как ты все помнишь? Сколько нас мимо тебя промаршировало, а гляди-ка, про мой Дрезден запомнил. – Скрипнувшее кожей кресло отпускает груз шестипудового тела, мягкие туфли шелестят на половицах, тихий ветер играет полотном шпалер.
– Я тебе жизнью обязан, так что ты – особая статья. И потом… ты же в армии фигура легендарная. Ну почти. Приятель Фрундсберга, при Павии самого Валуа захомутал, говорят. Это, кстати, правда? Да и про свадьбу, я ведь вполне серьезно напрашиваюсь. – Показавший дно кувшин удален, его место на дионисийском жертвеннике занимает новый.
