– Свидетеля! – Ух ты, недооценил я квалификацию и широту взглядов мэтра Перпиньяка. Он еще и стукач. Мэтра вытолкали вперед, он важно кашлянул, призывая к вниманию, и заграссировал:
– Истинно пгавду говогит святой отец. Сибилла ван Агтевельде была пги смегти, что и было засвидетельствовано мною, уважаемым вгачевателем. Стоящий пгед почтенным собганием гегг Гульди не позволил облегчить стгадания гебенка, посгетством физического насилия выпговодив меня вон, нанеся побои, следы коих вы, почтенные, можете по сей день лицезгеть. Понуждаемый покинуть болящую, я возносил молитвы о бессмегтной душе ее, но Сибилла ван Агтевельде вдгуг нежданно попгавилась, в чем каждый может убедиться. Я свидетельствую, что никакая сила, кгоме пгямого Божественного вмешательства, не могла ее спасти, исключая лишь магические сатанинские пгиемы. – Всем спасибо за внимание. Поклон на четыре стороны. Перпиньяк уносит свое аскетическое тело со следами побоев за спины толпы.
– Вот! Какое вмешательство Бога, когда грешник – папист! Значит, колдовал, как сукин сын! И не кается, дерзит! Кто еще скажет? – Городская демократия в действии.
– Да! – донеслось из толпы. – Сильный, как лошадь, и мечом дерется, как черт! Человек так не сможет, я точно говорю!
– Вина доказана! – торжествующий перст с. о. Яна торжествующе взлетает к торжествующим небесам, знаменуя триумф религиозной юриспруденции.
– Эй, уважаемые, а меня выслушать? – Это лишнее за явностью состава преступления.
– Трепещи! Я доказал, теперь грешник весь ваш. – Реверанс авторитетным дяденькам и толпе.
Дяденьки шептались о чем-то, надо сказать, долго шептались, хотя, может быть, я страдал тогда ситуационной субъективностью. Но не я один, с. о. Ян тоже заметно нервничал, аж подпрыгивал, решительно включился в неслышный спор, который и разрешил в минуту своим ораторским напором.
Эхо доносило до моего слуха недалекое уханье барабана, видно, марш этот тоже был по мою душу.
Я вдруг понял, что допрыгался. И сильно испугала меня эта мысль.
Die Trommel слышался все ближе, и к его задорному бам-ба-ба-бам явственно добавился Pfeifer spill.[87]
Толпа гудела яростными шершнями. Хорошо, что холодно, подумал я, а то бы не поленились наковырять булыжника из мостовых и закидать вашего неудачливого рассказчика безо всяких там «вина доказана».
Как выяснилось после оглашения приговора, вот
Вперед важно выступил один из бородатых авторитетных заседателей, или, точнее, застоятелей, и трубным гласом провозгласил, оспаривая громкость у гула толпы и все приближавшегося барабана:
– Приезжий Пауль Гульди, мещанин, признан виновным по следующим обвинениям: колдовство, гадания, черная магия, хиромантия, кабалистика, богохульство, волхование, сатанизм, жертвоприношения, вызывание нечистых духов, элементальная магия, наведение морового поветрия посредством колдовства, отравление колодцев и водоемов, покушение на убийство почтенного мэтра Перпиньяка, шпионаж и проповедь католической ереси, лечебная практика, не сертифицированная городским магистратом и цеховыми мастерами! Повинен смерти!
Это просто какой-то сюрреалистический кошмар!
Меня не покидало ощущение нереальности происходящего, все это просто не могло происходить со мной! Фарс судебного разбирательства, идиотические обвинения – как, скажите на милость, я ухитрялся совмещать проповедь «католической ереси» и сатанинские ритуалы?
Обвинительное выступление святого отца – нечто невообразимое.
Однако приходилось признать взаправдашность здешнего цирка и свое объектное в нем участие. Ветеран битв за империю, капитан схвачен на площади, и очень скоро его будут казнить (стоило ради этого пронзать парсеки пустоты?).
Толпа постепенно прибывала. По брусчатке мела еле заметная поземка, а громадный неф собора безразлично продолжал свое вековое путешествие между городских крыш под сиюминутный аккомпанемент барабана и флейты.
Коллегия пузатая и бородатая, с тощей мачтой с. о. Яна Якоби снова засовещалась. На этот раз совсем недолго – полное согласие и единение. О, если бы я только знал, что именно мне приготовили!
– По настоятельной рекомендации, – все тот же основательный бородач в долгополом шаубе, – авторитетного священника, святого отца Яна Якоби, мы постанавливаем казнить колдуна через сожжение на медленном огне! Приговор привести в исполнение немедленно!
– Йо-хо-хо, – взревела толпа, раздалось, взметнулось и понеслось народное ликование, виновник мора найден и будет сожжен, – йо-хо-хо!
Вот и дождался.
Любекские эпитафические опасения над кострами ростовщиков оказались пророческими, скоро я услышу то самое: «Веселей гори-гори, наемник, йо-хо-хо» или какую-нибудь местную вариацию на тему.
И мне будет все равно, ведь тело будет противно верещать и корчиться от щекотки медленных и слабых язычков костра. И защекочут меня до смерти, я увижу, как отваливается плоть от костей, если глаза раньше не лопнут от жара. И толпа вокруг будет вести свой неистовый брандль[88] с обязательным «йо-хо-хо».
А я им подпою.
