– В чем дело, Коля?
– Ни в чем. Хреново мне, понимаешь?
– Пройдет до понедельника.
– Да не о том я. Не о похмелке. Здесь хреново! – Он указал на левую сторону груди.
– И там пройдет. Нужно время.
– Знаешь, что он мне с утра сказал? – спросила Елена.
– Что?
– Тяжело ему со мной. Не может забыть… ты сам знаешь что, поэтому нам лучше расстаться. Дом обещал отдать, сам же намерен перебраться в Москву. Мол, будет заезжать иногда к Вовке, деньгами помогать. – Елена не сдержалась, заплакала. – Рушится семья у нас, Рома.
Николаев подтолкнул друга, упорно молчавшего и глядевшего на детали утюга.
– Это правда?
– Да.
– Понятно. Лена, давай выйдем. – Николаев наклонился к Гусеву: – Надеюсь, ты не против?
– Мне плевать.
– Ты одну и ту же деталь третий раз на место ставишь и снимаешь. Брось это дело.
– Что хочу, то и делаю.
– Ну-ну.
Николаев и Елена вышли на крыльцо.
Она вытерла слезы и сказала:
– Вот видишь, Рома, ничего не получается. Конечно, понимаю, во всем виновата я. Но зачем тогда было забирать меня из Москвы, оставлять дома, обещать все забыть?
– А ты поставь себя на его место, представь, что приехала к нему на работу, а он в сторожке или где-нибудь еще с бабой развлекается. Как ты среагировала бы на это?
– Понимаю я все, Рома, но можно же начать жизнь с чистого листа. Ведь живут же вместе мужчины и женщины, которые ничего не знают о прошлом друг друга. Они и не пытаются в нем копаться, потому что его уже нет.
– Но ведь и память тоже никуда не уходит.
– Скажи, что мне делать.
– Из меня, Лена, плохой специалист по разрешению семейных проблем. Возможно, я и не прав, но мне кажется, все у вас устаканится. Потому что Колька любит тебя. Время притупит воспоминания.
Елена вздохнула и спросила:
– А как теперь жить? Пока не притупятся эти проклятые воспоминания?
– Живи так, как сердце подсказывает. В понедельник ему на работу?
– Да.
– Ну вот, к его приезду приготовь что-нибудь вкусненькое, сама нарядись.
– Если он вернется.
– Вернется. Не сможет без вас. Голова просветлеет, по-другому на ваши отношения посмотрит. Лишь бы опять по приезде не сорвался.
– Ну, не знаю. А может, нам действительно какое-то время врозь пожить?
– Решайте сами.
– А вдруг он в Москве и взаправду загуляет?
– Тогда прощать его будешь ты, если захочешь. Сейчас же будь такой, какая есть. Если что, я дома до понедельника. Передай Кольке, пусть не спешит в район. Мне самому надо двадцать девятого числа быть в столице, подброшу его. Заодно и поговорю.
– Хорошо, передам.
– Будет желание, заходите вечером.
Впервые за день Елена улыбнулась.
– Так к тебе и без нас есть кому прийти, – заявила она.
– Вы, женщины, неисправимы. А главное, все знаете. Откуда?
– У нас особое чутье на такие дела.
– Что ж тогда оно тебе не подскажет, как снять проблемы в своей собственной семье?
– А вот об этом оно молчит.
– Ладно, пошел я.
– Я передам Кольке насчет понедельника.
– Передай.
Елена зашла в дом, Николаев направился к себе. На своем крыльце курил Степан Петрович.
– Будь здоров, Рома! Как съездил в столицу?
– Здравствуй, Петрович! Нормально съездил.
– Катька говорила, тебя начальство вызывало, да?
– А если и так, то что?
– Ничего. Интересно просто. Скучно у нас в селе стало, за любую новость хватаемся. Кстати, ты там вроде насчет Катькиного устройства хотел похлопотать.
– Хотел и похлопотал.
– Что получилось?
– Это я с ней обсужу, если она захочет.
– Хорошо было бы, если бы Катька устроилась в Москве. А то мается баба, сохнет, сидит в четырех стенах, только во двор и кажет нос. Подруга к ней с того края приходила, так она не вышла. Сказала, не о чем мне с ней разговаривать. Добро еще, что на отца с матерью не срывается, не грубит. Но чего ни спросишь, ответа не дождешься. Отмалчивается.
Николаев присел на крыльцо рядом с Петровичем, прикурил сигарету и спросил:
– На меня обиделась.
– Наверное, хотя чего ей обижаться? Ты ее не соблазнял. Она не девка, которую ты обманом в койку заволок, сама к тебе на шею бросилась. Вот на себя пусть и обижается. Мне, отцу, конечно, жаль ее, но так, как она, порядочные бабы себя не ведут. Да, жених ты, понятное дело, завидный, только не для таких, как Катька.
– Это еще почему?
– Ты меня слушал или о своем думал?
– Тебя слушал.
– Незаметно. Иначе услышал бы. Когда с ней о работе говорить будешь?
– Ты скажи Екатерине, чтобы зашла ко мне.
Петрович выкинул окурок в лужу и заявил:
– Не пойдет! Хоть и поздно, но гордость выкажет.
– Ты передай, а прийти или нет, решать ей. Не появится она, тогда завтра я зайду сам.
– Но ты хоть скажи, Рома, получилось с работой-то?
– Получается.
– Ну и слава богу. А Катьке твои слова я передам, не сомневайся. Сейчас домой зайду и скажу.
– Вот и ладно.
– Ты обедал? А то Марина щей наварила, за неделю не съесть.
– Обедал, спасибо.
– Может, вечерком по граммулечке?
– Нет, Петрович, обойдемся без граммулечек.
– Ну, как хочешь, а я выпью. Я, Рома, на эту жизнь новую трезвым глазом смотреть не могу. На выкрутасы дочери и оханье жены тоже.
– А ты попробуй, вдруг получится?
– И пробовать не буду. Мне это на хрен не надо.
– Давай!
