Он снова отвлекся, решив теперь оценить не землю, цветы и травы, а деревья. Еще из крохотного окна вагона-теплушки, по пути на фронт, он обратил внимание на то, как меняется по мере удаления от родных мест природа. Прямые, высокие мачтовые сосны и густые, пушистые ели менялись на лиственные породы деревьев. Да и те поначалу казались низкорослыми, с редкой кроной. Потом, по мере следования в южном направлении, они становились выше, пышнее. Наконец, миновав Москву, преодолев железнодорожный мост через широкую Оку, он заметил изменение в окружающем ландшафте, перепады высот, протяженные холмы, многочисленные овраги и присутствие лиственных пород деревьев с низкой, почти до земли кроной. Такие преобладали. Потом вперемежку с ними стали попадаться высокие, словно сосны, дубы с толстыми стволами.
Из размышлений о земле, о сельскохозяйственных культурах солдата вывел чей-то негромкий окрик, раздавшийся позади, со стороны того самого леса, откуда он сам появился около получаса назад.
– Товарищ старший политрук, второй и третий взвод вверенной вам стрелковой роты прибыли, – доложил командир в длиннополой шинели, в петлицах которой виднелись по одному кубарю младшего лейтенанта.
Боец узнал в нем командира своего взвода, прибывшего к ним в эшелон уже во время движения по железной дороге, от чего еще очень плохо знал его и не успел понять, что он за человек. На вид лет двадцать пять. Сказал, что из запаса. А кто он и откуда родом, чем занимался до призыва – никому из личного состава еще узнать не довелось.
– Давай всех влево! – стал, кряхтя, подниматься пожилой политработник. – Распределяй по кромке леса. И делай все так, чтоб никто не высовывался. Разговорчики, курение и болтовню запрещаю. Немец на подходе. Ждать, скорее всего, недолго осталось. Вот-вот на шоссе появится немецкая колонна. Тогда берегись.
С трудом переваливаясь с ноги на ногу, преодолевая и терпя боль в пояснице, которой он почти постоянно касался тыльной стороной ладони, старший политрук побежал, пригибаясь к земле, вдоль леса, криком и жестами подгоняя только что прибывших на позиции солдат.
Боец проводил его взглядом, отмечая, что ему довольно крупно повезло в жизни, да еще в такой трудный момент, называемый войной, встретить столь внимательного и заботливого, словно родной отец, человека. Тем более что родителя своего он похоронил несколько лет назад, когда тот в суровую и холодную зиму сильно простудился и заболел во время одной из дальних поездок на санях. Политработник заботился о молодом солдате, будто о сыне, потому как считал своим родным едва ли не каждого молодого солдата в роте. Пару дней назад опекал и нянчился, как говорили бойцы, с одним из пулеметных расчетов, обучая его бойцов воинским премудростям. До того возился словно с детьми с ротными писарями, внушая им элементарные правила общения с командирами всех уровней и столь необходимую в их деле внимательность при составлении документов. Вчера вечером добрался и до единственного в подразделении снайпера.
– Ну-ка, Валентин, – обратился политработник к опекаемому им со вчерашнего дня солдату, – а ну, приподнимись.
Боец невольно дернулся, не понимая, что от него хочет воинский наставник.
– Я тебе зипун принес. Под себя подстели. А то застудишься, – он присел перед бойцом на колени и начал подсовывать тому под тело принадлежавший кому-то когда-то предмет теплой одежды, приговаривая: – У снайпера первая болезнь – это простуда. Застудиться, когда на земле подолгу лежишь, раз плюнуть.
Солдат почувствовал неловкость перед своими товарищами, которые в это время сами не то с завистью, не то с непониманием наблюдали за проявлением излишней заботы по отношению к одному из них.
– Морозы внезапно в этом году нагрянули. Осень еще не закончилась, а похолодало сильно, – ворчал политработник, старательно подсовывая под снайпера зипун и распрямляя его потертые от времени края. – Обмундирование теплое зимнее когда еще дадут? А воевать уже вот-вот придется, – он сосредоточил взгляд на предложенной теплой подстилке: – Артиллеристы где-то прикарманили, – начал комментировать он причину появления в своих руках старенького крестьянского зипуна. – Сказали, что возле дороги нашли. Видать, беженцы потеряли.
Политработник нахмурился, отвернулся и добавил к сказанному:
– Ну, другого они мне не преподнесут. Воинскому комиссару в воровстве народного имущества признаваться не станут. Знают, что за это я им устрою.
Политработник нахмурился, а потом снова с особой, поистине отцовской внимательностью, посмотрел на солдата, удобно лежащего на подстеленном под тело зипуне. Тот уловил краем глаза его взгляд, но не посмел, по своему строгому воспитанию, ответить тому тем же. Он отвернулся, неожиданно для себя отметив добрые глаза пожилого наставника. Когда-то так смотрел на него отец, оставшийся в памяти молодого человека заботливым, внимательным, душевным человеком.
