Слово старшего — закон. Немцы подбирали жестокосердных службистов из числа добровольно сдавшихся предателей. В крайнем сарае, в том, который ближе к воротам лагеря, старшим был отвратительный внешне, вислоусый, злой Чубан. Слабо выраженный подбородок, оттопыренная нижняя губа, красноватый, напоминающий свиной пятачок нос, низкий лоб и мутные маленькие глаза — одним своим видом он наводил ужас. Когда Чубан свирепел, он доходил до бешенства, губы его кривились и без мерзкого ощущения смотреть на него было невозможно.
— Тоже мне, доктор хирургических наук. Дай ему ассистента. Бери, цирульник, хоть пятерых, но чтоб сегодня всех постричь! — Чубан расходился все пуще и пуще.
Федоров пожал плечами:
— Я готов, но гонят на работу. Когда стричь-то? А фельдшер требует не торопиться и чище обрабатывать.
— Завтра с утра отправляйся в «нижний»! — приказал Чубан, скривив губы. — Бери кого хочешь.
Не было сомнений, что назначенный старшим сарая Чубан — один из тех, на которых гитлеровцы опирались и с помощью которых зверски управлялись в своих многочисленных лагерях смерти. Но тысячи советских граждан, оказавшись в фашистских лагерях узников, оставались несгибаемыми, и было немало случаев, когда смельчакам удавалось уничтожить охрану и уйти к партизанам или пробраться через линию фронта к своим войскам. Из лагеря, расположенного в безлесном районе, где находился Петр Косенко, побег был невозможен. Но он не пал духом. Строгий режим, колючая проволока, истязания палачей, гнусные доносы предателей не сломили воли комсомольца. Скудная информация о действительном положении на фронте, которую он получал от поступающих в лагерь новых партий, нескрываемая ненависть к фашистам помогали ему сохранять надежду и уверенность в скорой победе. Свою убежденность в неизбежности разгрома врага Петр вселял в души товарищей.
…Устал, продрог в тот день Петр. На ужин была холодная овсяная похлебка и пропахший бензином кусок хлеба. Только сон мог восстановить силы, но Косенко не спал всю ночь. С волнением ждал он, когда настанет утро, представлял, как вместе с Федоровым пойдет в «нижний» сарай, где встретится с человеком, который знает Георгия Константиновича Жукова.
Но встреча с незнакомцем не дала Пете ни радости, ни утешения. Человек, к которому Федоров привел его, лежал в дальнем углу на полу в тяжелом состоянии. Голова забинтована, видны лишь глаза и рот. Он попросил пить. Петя принес ему котелок воды из ручья, отдал сухари, которые берег в кармане на случай побега.
— Я слышал, что вы знакомы с генералом Жуковым? — спросил Петр. Больной ответил не сразу. Ему нужно было набраться сил, чтобы произнести хоть слово. К тому же у него, по-видимому, была высокая температура.
— Молоденький ты, как мой Володя. Как же угодил сюда?
— Я сын генерала Косенко, может, слышали?
— Нет, такого не слыхал. А вот Жукова приходилось видеть. Приходил он к нам на передовую. Володя мой приглянулся ему, хотел в военную школу послать. Не сбылась мечта Лыковых.
— И я мечтал в военное училище поступить, — сказал Петя, когда Лыков замолк. — И что потом? Кем он, Жуков, стал?
— Кем же, командующим фронтом. Это мы с ним еще под Ельней. Вот она, Ельня родная, и приняла моего сына в свою землю. Я, говорит, папанька, дома побываю, когда Ельню освободим, и тогда в военное училище поеду. И не дожил до взятия Ельни. В атаке погиб. Похоронил его в братской могиле. Видно, не суждено было ему слезы лить, как мне. Мать при бомбежке убита. Дочка еще у меня была, маленькая совсем — три годика. Наташа… Сожгли. Нет, это даже не звери — чудовища! Ух, злой я на них! Хорошо погнали мы фрицев. Верст двадцать драпали от нас. Потом опять оборона. В последнем бою в рукопашной схватке граната разорвалась над головой… Вот и оказался здесь…
— И больше с Жуковым не встречались? — спросил Петя, затаив дыхание.
— Издалека еще один раз его видел. Спешил куда-то с генералами. Знал, если доложу, что сына не уберег, рассердится он на меня. И поделом! Не хотел его расстраивать. Я видал, какими ласковыми отцовскими глазами глядел он на Володю моего, когда приходил на высоту под Ельней. Может, у самого такой же оголец на фронте.
— У него дочери, — сказал Петя. — Нет сына.
Лыков долго молчал, а потом спросил:
— А ты, видать, Жукова знаешь? Убьют они тебя, сынок. Крепись.
Петя кивнул головой.
— Будем бороться! Ну, извините, отец, тоже крепитесь.
Человек закрыл глаза, выдавив две прозрачные слезинки. Они упали на грязный бинт и нырнули в него.
Когда Петя встал с нар, он заметил возле двери Чубана.
— До свидания, — прошептал Петр и притронулся к горячей руке безнадежно больного человека.
Чубан заметил его:
— Марш отсюда! Ассистент цирульника! Зачем шныряешь по казармам? А ну, вон отсюда!
Кто-то из больных, томившихся в этом сарае, ответил за Петю:
— И мы знаем, зачем холуи ходят по этим вонючим сараям! Для тебя и фашисты не завоеватели, а спасители. Брата родного в петлю засунешь! Шкура продажная!
