Прощаясь, я спросил Киселеву, где ее справка об освобождении из мест заключения.
— В трудовой книжке, — ответила она.
— А разве вы когда-нибудь работали?
— Да, целых семь месяцев на одном предприятии да потом еще одиннадцать на другом. И все это записано в трудовой книжке. (Преступница уже готовила для себя смягчающие вину обстоятельства.)
— Так где же эта книжка? Предъявите ее нам, — вмешался в разговор Завалий.
Киселева хотела что-то сказать, но как-то сразу стушевалась и промолчала.
Мы переглянулись. Нам стало ясно, что книжку надо искать у Шапошниковой. Киселева поняла, что, если мы найдем книжку, Раисе будет трудно отрицать знакомство и преступную связь с ней. А это в ее планы не входило.
Мы знали, что за товар переправляла в Оренбург Киселева. Им оказалась самая обыкновенная хлопчатобумажная пряжа.
В Серпухове мы как-то не до конца осмыслили сообщение об этом, полученное от оренбургского капитана. Когда же своими глазами увидели содержимое посылок, нас с Завалием охватило разочарование. Мы предполагали все что угодно, но чтобы из Серпухова в Оренбург пересылать пряжу, не шерстяную, не мохер, а обыкновенную хлопчатобумажную… Это сразу и в голове-то не укладывалось. Хлопчатобумажную пряжу за многие годы никто не пытался похищать.
Уже по пути домой мы с Завалием стали делать прикидку: кто, из какого склада или цеха мог совершить хищение пряжи. При осмотре самой пряжи мы ничего узнать не могли, так как в посылках она находилась в двухсотграммовых мотках, намотанных кустарным способом. Одна-две бобины, находившиеся внутри посылок, картонных патронов не имели. Патроны были выбиты.
Дома нас ждали приятные новости. Было установлено, что к Шапошниковой частенько заходят молодые парни со свертками, что всего их пять человек и работают они на перевалочном складе Занарской хлопчатобумажной фабрики.
Дом Раисы Шапошниковой находился недалеко от железнодорожной товарной станции. Сюда подавались под разгрузку вагоны с сырьем, поступающим в адрес фабрики. Отсюда же отгружалась готовая продукция. Занарская фабрика имела здесь свой склад.
Готовая пряжа в бобинах и початках на фабрике укладывалась в фанерные ящики, которые затем перевозились на этот склад. По мере ее накопления делали заявку на вагоны, а когда они подавались, ящики грузили и пряжа отправлялась потребителям.
Грузчики этого склада, систематически посещавшие дом Шапошниковой со свертками, и были взяты на заметку как возможные похитители пряжи.
Проверили, были ли претензии в адрес серпуховской фабрики от фабрик-потребителей на недостачу ящиков в вагонах. Претензий не оказалось.
Может быть, на склад завозились неучтенные ящики? Пропуска, накладные, показания работников пропускной системы, экспедиторов и шоферов дали исчерпывающий ответ и на этот вопрос. Ни одного факта попытки вывезти с территории фабрики хотя бы один ящик с пряжей не было. Объективных доказательств того, что пряжа похищается именно грузчиками склада и что именно ее они носят в свертках к Шапошниковой, у нас не было. А доказательства эти были крайне необходимы.
Грузчики не отрицали, что иногда заходили к Шапошниковой. Зачем? Так, то стаканчик взять, чтобы после работы бутылочку распить, то трешкой взаймы на выпивку разживиться. Свертки? Какие свертки? Может быть, и были в руках свертки. Так ведь то спецодежду домой возьмешь постирать, то обед из дома берешь, посуду домой несешь, а то и покупки какие по поручению жены делаешь.
Шапошникова, как и ожидалось, заявила категорически, что никакой Киселевой она не знает. Обыск в ее квартире ничего не дал. Обнаруженные при обыске шесть тысяч рублей и некоторые золотые изделия еще мало о чем говорили.
За помощью мы обратились к инженерам-технологам фабрики. Шаг за шагом они помогли изучить технологию производства, порядок и правила отгрузки пряжи потребителям. Однако ответа на вопрос, каким способом похищалась пряжа, пока не было.
Вскоре из Оренбурга к нам поступила изъятая там пряжа. Она была предъявлена специалистам фабрики. Осмотрев ее, они заявили, что пряжа могла быть изготовлена как на их фабрике, так и на других. Их фабрика не единственная в стране.
По закону всякое сомнение должно толковаться в пользу обвиняемых. У нас обвиняемых еще не было, а сомнения были. Мы должны были прежде всего сами знать точно, сказать и доказать в обвинительном заключении, что эта пряжа изготовлена на такой-то фабрике и похищена.
Специалисты внесли сомнение, они же его и рассеяли. В процессе беседы один из них, держа в руках бобину, предложил:
— А давайте-ка размотаем бобину. Патрон из нее выбит, но не исключено, что ярлык мотальщицы, который кладется перед намоткой на его внешнюю сторону, остался.
