Мысли Ванюши все чаще улетали в Казань. Это были счастливые, хотя и грустные минуты. А все остальное время он вынужден был заниматься тем, что давно уже надоело. Военные занятия, главным образом строевые, проводились каждый день. За ними следовала словесность с перечислением августейшей семьи, служившая также средством внедрения в солдатское сознание долга перед богом, царем и отечеством.
Разумеется, эти проповеди никто не слушал, каждый думал о своем: о семье, о родных, о делах по дому. Пора, мол, навоз вывозить на поле, хлеб молотить, на мельницу ездить и ходить на заработки к помещику.
А Ванюша продолжал думать о Валентине Павловне, хотя уже давно решил раз и навсегда вырвать ее из сердца. Однажды после нудных занятий Ванюша написал большое письмо Вере Николаевне. Он даже давал ей повод надеяться на что-то и особенно тепло вспоминал маленького Игорька, зная, что это будет очень приятно его матери. От этого письма, как от высказанной обиды, у Ванюши стало легче на сердце, и он повеселел: бодро писал любому обратившемуся к нему солдату ответы «маренам», фотографировал, обрабатывал карточки и успевал с Женькой-пижоном бегать по вечерам к его «маман», чтобы выпить стакан-другой красного вина и немножко охмелеть.
Как-то неожиданно быстро — на отдыхе всегда время летит быстрее, чем на фронте, — наступил декабрь, и бригада прибыла в район Силери, это совсем близко от Реймса. Здесь сменили французов, и опять потянулись нудные окопные дни. А тут еще погода отвратительная: то слякотный дождик моросит; то мокрый снег перепадает, добавляя грязи в окопы, располагавшиеся в низине; то вдруг мороз ударит градусов до десяти.
Частые смены и перегруппировки по ночам совсем измучили пулеметчиков. Солдаты стали роптать. А тут еще начальство задумало новые разведывательные поиски и набеги, которые нарушали спокойствие фронта, и опять, как под Оберивом, начались частые артиллерийские налеты, минометные обстрелы, а за всем этим — потери. Словом, полная картина войны, где грязь смешивается с кровью, трупы выбрасываются за бруствер, чтобы очистить проходы в мелких окопах и дать живому укрыться понадежнее — авось удастся спастись и пожить еще некоторое время в надежде на лучшие времена...
А дома тоже плохо. Идут солдатам неутешительные письма: матери не могут достать хлеба детям, все дорого, денег же нет и заработать негде... У пустых булочных в Москве, Петрограде, Киеве и в других городах стоят длинные очереди... Пулеметчики читают эти письма с глубокими вздохами и болью в сердце.
«Что-то будет?» — эта мысль назойливо сверлит солдатские умы. Все уже чувствуют: над Россией собираются грозовые тучи. Это понимают и солдаты, и младшие офицеры, и высокое начальство. Только реагируют по-разному.
Гринько — в центре солдатских дум и толков. Он читает товарищам газеты, которые при встречах на флангах и стыках достает у французов. А подчас они сами — то артиллеристы, то саперы, то связисты — даже нарочно приносят газеты в окопы, занятые русскими. В газетах тоже пишется о нехватке продовольствия в тылу и снарядов на фронте, о беспрерывных отступлениях на русско-германском фронте, особенно в Прибалтике, о бунтах и стачках в российских городах.
Все это наводит на тяжелые раздумья. А французские солдаты подливают масла в огонь: сообщают все новые и новые вести, одна тревожнее другой. Они и сами возмущаются: зачем французская буржуазия положила под Верденом свыше 350 тысяч французских солдат, зачем» пролито так много крови, что им до Вердена? Их решительно поддерживают русские солдаты, изнемогающие в своих болотистых окопах.
Злые, как волки, пулеметчики с завистью вспоминали аванпост № 2. Правда, то было летом! А тут и зима не зима, сплошная промозглая сырость. Холодно, неуютно. Хороших убежищ нет, вместо них какие-то сырые ямы с проржавленными железными сетками и рваными мешками с землей. На брустверах ящики с опилками, политыми мазутом, которые нужно зажигать во время газовой атаки, чтобы газ в окопы не опускался, а поднимался вверх и как бы перекатывался через траншеи.
Французское командование, очевидно проведав о настроении русских солдат, вскоре сменило их и отвело в тыл, разместив биваком на постой по деревням. Ух, как пулеметчики были довольны, когда оказались в теплом коровнике зажиточного крестьянина!
Коровник был на попечении слепого на один глаз молодого батрака, веселого и хорошего парня. Он быстро сошелся с русскими пулеметчиками. Камарад Пьер был молодец — то вино приносил, то газеты. И обедал вместе с пулеметчиками. От него приятно пахло навозом, что напоминало далекую и милую родину — Россию, русские деревни. Недаром сказано, что «дым отечества нам сладок и приятен». Камарада Пьера все считали своим, и в сарае было тепло и весело.
Однажды невесть как к пулеметчикам попала маленькая листовка. В ней говорилось: «Мы не желаем класть свои головы и проливать свою кровь на защиту Шампанских виноградников, служащих целям удовольствия и утехи для генералов, банкиров и прочих богатеев. Долой войну! Требуйте возвращения в Россию!»