— Кто ее защитит, если не вы?! Надо подчиниться своим начальникам и кончить это печальное дело. Поверьте нам, старым революционерам, мы всю свою жизнь посвятили борьбе за ваше освобождение от цепей царизма, и мы теперь вправе сказать вам правду: заблуждаетесь вы, сыны наши! Перестаньте слушать своих большевиствующих вожаков и станьте на честный путь, откликнитесь на зов своей матери-родины.
Солдаты молча выслушали старика, но, когда на трибуну поднялся журналист Туманов, пожаловавший с Морозовым, и стал доказывать, что дальнейшее сопротивление бесполезно, что требования куртинцев противоречат интересам революции и народа и поэтому народ отвернулся от куртинцев, солдаты загудели:
— Долой!
— Стягивай с трибуны чернильницу, чтобы не ляпал грязью!
— Правильно, души его, чтоб не брехал!
Тем обычно и кончалась контрреволюционная агитация эсеров среди куртинцев.
...А взбудораженная 3-я бригада продолжала тревожить командование русских войск во Франции. Вдруг она присоединится к 1-й бригаде или найдет контакт с ля-куртинскими бунтовщиками? Это опасение разделяло и французское командование. К обоюдному удовлетворению, было решено 3-ю бригаду отправить куда-нибудь подальше. В районе Бордо, на юго-западном побережье Франции, был подобран лагерь Курно, который строился для размещения африканских черных частей. Сюда-то и решили направить 3-ю бригаду.
Спешно запросили согласие военного министерства Франции. Там согласились. И вот 3-я бригада, погруженная в эшелоны, двинулась к новому месту. Теперь от Ля-Куртина ее отделяло большое расстояние.
В Курно переехало и все русское военное начальство со своим штабом. Так-то оно безопаснее!
До приезда Второва многие в Ля-Куртине еще наивно полагали: Временное правительство просто не знает о бедственном положении русских солдат во Франции. Это, дескать, все Занкевич мутит воду, а с ним Лохвицкий и Рапп...
Но наконец глаза у солдат раскрылись. И дело было не только во Второве — целая цепь событий заставила заброшенных на чужбину людей раскусить волчью сущность новых правителей России. Что, собственно, изменилось после свержения Николашки? Опять война, опять льется кровь народная. Да за что же такое проклятие! Июльскую демонстрацию расстреляли, большевиков преследуют, Ленин, говорят, скрывается от расправы.
И звучат уже над Ля-Куртином боевые революционные лозунги:
— Долой войну!
— Долой Керенского!
— На борьбу с контрреволюцией!
Приходили в Ля-Куртин вести, что только большевики — единственная партия, которая требует возвращения из Франции русских солдат. Еще тогда, когда тысячи сынов России легли под Бримоном и Курси, а Временное правительство переживало кризис, сюда, за многие версты от России, каким-то чудом проникла газета «Социал-демократ». Ванюша помнит эту газету и статью в ней. Да что помнит — носит ее в кармане, уже потрепанную на сгибах, зачитанную до дыр. Статья так и озаглавлена — «Друзья Николая Кровавого». А в ней — режущие душу слова: «Может ли русский народ считать себя народом, окончательно свободным от царского ига и от владычества империалистической буржуазии, когда верные друзья Николая... распоряжаются русскими солдатами, завезенными во Францию, когда остаются в силе неизвестные народу тайные договоры, заключенные Николаем с его верными друзьями».
Вот уж правда, истинная правда... Стало быть, хрен редьки не слаще — что Николай, что Временное правительство.
Узнали солдаты, что из Бреста в Россию скоро отправятся два парохода с инвалидами. Стали писать письма, — может, удастся передать на родину. Да пусть прямо в большевистскую газету передадут, в «Социал-демократ».
И по вечерам пишут солдаты, пишут корявыми буквами, мусоля огрызки карандашей... Вот выводит солдат горестные слова:
«...С 3 по 6 апреля мы взяли у немцев форт Курси, который едва ли взяли бы другие войска Франции (под этим фортом уже легло три дивизии чернокожих), но мы, как союзники, показали свою доблесть и сделали то, что нам было приказано. Но с 6 апреля и до теперешнего дня мы уже не на фронте и, может быть, больше туда не попадем... Мы сейчас находимся на военном положении, так как около нас стоят французские патрули; жалованье и суточные нам не дают... Верно, за боевой подвиг, за взятие Курси... Почему нас не отправляют в Россию?.. Офицеры желают вернуть старый режим, но наша бригада не такова. Мы ждем, когда наши братья солдаты заберут нас отсюда. Давно, давно не видали родимых полей...»
И другой склонился над бумагой, медленно пишет, старательно, почесывая затылок, подолгу глядя на оплывающую свечу: