Когда весть об этих зловещих приготовлениях дошла до отрядного комитета 1-й бригады, она никого здесь не удивила. Все знали, что кровавой борьбы не миновать. Комитет решил в свою очередь принять оборонительные меры. Были усилены военные занятия, еще и еще раз просматривалось и готовилось оружие, огнеприпасы. 1-я бригада проверила свою боевую организацию. Она была готова действовать в составе 1-го и 2-го пехотных полков, по три батальона и по три пулеметных команды в каждом, двух отдельных батальонов, сформированных главным образом из состава 5-го полка 3-й бригады, и одной траншейной батареи.
В ротах и командах были проведены общие собрания под лозунгами: «Настал час и нам браться за оружие!», «Мы за себя постоим!»
Над Лагерем Ля-Куртин сгущались темные тучи, надвигалась гроза. Куртинцы с тревогой, но уверенные в правоте своего дела, ждали ее.
А в это время в Париже, в своем роскошном кабинете в Елисейском дворце, президент Французской республики Пуанкаре принимал полковника Бобрикова и вручал ему орден Почетного Легиона за выдающиеся заслуги перед Французской республикой в деле беззаветного и самоотверженного исполнения союзнического долга.
Оба — хозяин и слуга — расчувствовались после шампанского и завязали дружественную беседу. Темой беседы было положение в лагере Ля-Куртин. Подробно рассказав о куртинском мятеже, Бобриков подчеркнул, что мятежники хорошо организованы, соблюдают воинскую дисциплину и порядок, проявляют исключительную сплоченность и, как ни странно, выказывают беспрекословное повиновение своим вожакам. Стало быть, придется иметь дело с сильным противником. Можно ли надеяться на моральную и материальную поддержку президента?
— Неповинующиеся повинуются! — произнес президент вместо прямого ответа. — Забавная история, но настолько же и опасная. Французские власти полностью отдают себе отчет в событиях и заинтересованы в том, чтобы вы скорее справились с мятежниками. Мы надеемся, что вы это сделаете, и сделаете хорошо, чтобы не втянуть французские силы в столкновение. Вообразите себе, дорогой мой полковник, как реагировало бы общественное мнение Франции, если бы нам не удалось избежать вооруженного столкновения между французами и русскими. Это было бы использовано нашими противниками и врагами нашего союза в целях его ослабления и разрушения. Прошу вас, мой полковник, передать эту нашу мысль вашему представительству и военному командованию.
Бобриков учтиво поклонился:
— Я сделаю все от меня зависящее, чтобы не поколебать высокого доверия между союзниками и не нанести ущерба престижу великой Франции.
Беседа закончилась. Полковник Бобриков, сопровождаемый адъютантом президента, тихо ступая по мягким коврам, покинул Елисейский дворец.
Доставка пищевых продуктов в лагерь была полностью прекращена.
Генерал Занкевич продолжал собирать экстренные совещания. На одном из них присутствовал комендант лагеря подполковник Фарин. Он огласил просьбу отрядного комитета, адресованную высшим французским властям. Он читал медленно, с расстановкой, чтобы генерал и его окружение смогли в точности понять смысл документа. А в нем говорилось: «Учитывая, что русское командование совершенно отказалось от нас и совершенно не способно найти с солдатами 1-й бригады какой-либо деловой контакт, оно потеряло всякое наше доверие. Мы, солдаты 1-й бригады, единодушно даем согласие идти на фронт и готовы продолжать войну, будем беспрекословно подчиняться всем распоряжениям и приказам французского военного командования при условии назначения к нам в 1-ю Особую пехотную бригаду на все командные посты французских офицеров. Просим рассмотреть нашу просьбу и решить ее положительно».
Будто бомба разорвалась в зале, где проводилось совещание. Подложить такую свинью своему русскому командованию!
— Это, конечно, метод борьбы, — продолжал Фарин среди общего гула, — это — тактика отрядного комитета, это — умная тактика. — Фарин язвительно посмотрел на генерала и обвел насмешливым взглядом весь зал.
— Я, разумеется, перешлю эту просьбу генералу Фошу и надеюсь, что скоро смогу передать ответ руководству лагеря Ля-Куртин.
Участники совещания сконфуженно опустили головы, понимая, что французский комендант положил на обе лопатки русского генерала. Фарин торжествовал, улыбка все время пробегала по его лицу.
«Сволочь! — подумал полковник Готуа. — Как он издевается над нашим пусть неумным, но все же генералом Российской импер...р... то бишь, революционной армии». И Готуа, зло смерив француза своими глубоко посаженными, черными, как уголь, глазами, сказал:
— Это глупейший обман, неуклюжая уловка куртинских вожаков, направленная на выигрыш времени. — Готуа волновался, поэтому говорил с сильным акцентом. — Мы их раздавим, как лягушек.
Генерал Занкевич облегченно вздохнул и посмотрел с благодарностью в сторону полковника Готуа.
— Прошу разрешения, господин генерал, — сказал генерал Беляев и поднялся.
Занкевич кивнул головой.