Весь участок находился под убийственным огнем артиллерии обеих сторон, командные пункты, позиции пулеметов, артиллерийские батареи — все было скрыто дымом, ядовитым газом и взвихренной разрывами землей. Люди многие часы, даже целые сутки находились в масках противогазов, а те, кто не выдерживал и срывал маски, либо погибали медленной смертью, либо мучились в тяжелых страданиях.
Так росли и росли потери.
Батальон легионеров, а с ним и первая пулеметная рота капитана Мачека находятся в резерве полка, и это их спасает от такой же горькой участи. Перед своими убежищами солдаты все время жгут ящики с пропитанными нефтью опилками, чтобы газ не мог пройти заслон из раскаленного воздуха...
...Сильно укрепленная линия обороны, так называемая линия Гинденбурга, была законченным образцом военно-инженерной мысли Германии. Железобетонные сооружения в виде казематов с подъемными приспособлениями, соединенные между собой глубокими ходами сообщения, а частью подземными туннелями, густая сеть проволочных заграждений, отсечные позиции с глубоко развитой системой опорных пунктов, обнесенных вокруг препятствиями, — все это составляло неприступную полевую крепость. В течение шести месяцев в 1917 году ее беспрерывно атаковали, стремясь захватить, но она осталась неприступной.
И вот теперь, когда 1-я Марокканская дивизия была истощена двухнедельными боями, ей приказано прорвать знаменитую линию Гинденбурга. Французское командование считает эту дивизию несравненной ударной силой, которая вводится в бой в самые ответственные моменты, для решающего дела. Оно полагает, что только с такой меркой и можно подходить к оценке дивизии, состоящей из конгломерата национальностей — чернокожих, желтых, белых... У всех здесь свои убеждения, но все они — обездоленные и угнетенные, всех загнало в эту дивизию горе — у каждого свое, их объединяет только безвыходность, тупая, свирепая дисциплина и, надо отдать справедливость, высокие качества офицерского состава. Офицеры сами умирают в бою со славой и заставляют умирать своих подчиненных. Трусить нельзя — расстреляют...
Вокруг 1-й Марокканской дивизии родилась легенда о ее непобедимости, которая свято оберегается. Многие арабы, марокканцы и алжирцы, сенегальцы и мальгаши очень религиозны и фанатически убеждены, что все убитые на войне прямым путем направляются в рай небесный. Их, дескать, никто не вправе спрашивать о грехах земных — им все прощается. И эти люди стремятся к смерти в бою, сломить их почти невозможно... А все это в совокупности и создало высокобоеспособную дивизию, которую командование очень высоко ценит.
Первый батальон иностранного полка с первой пулеметной ротой отведен в резерв дивизии и расположился в обширной заброшенной каменоломне. Это были глубокие подземелья с простенками в виде столбов, державших на себе толстый слой земли с большой прослойкой гипсового камня. Земля выдерживала разрывы тяжелых снарядов, только гул шел по подземелью. Тоннели были просторны, они далеко тянулись в сторону глубокого оврага, к которому подходила дорога. Когда-то укрывали здесь конницу, поэтому на полу лежал слой навоза. Но это было еще в начале войны, и навоз стал настолько сухим, что трудно было понять, что это — опилки, мякина или вконец истоптанная солдатскими ногами и примятая солдатскими боками солома. Как бы там ни было, а никто не собирался наводить здесь порядок...
Вот в этих подземельях и расположились пулеметчики. Залезли поглубже, но так, чтобы все-таки виден был широкий вход в туннель.
Получили пополнение. Во второй взвод пришло шесть человек: трое русских — куртинец Степаненко, курновец Воркунов и Вишняков с Салоникского фронта. Все, конечно, из Северной Африки. Трое остальных были: Карл Шмютке, немец из уголовников, много лет прослуживший в иностранном легионе и возвратившийся из госпиталя после ранения, Хуан Маноло, испанец, старый контрабандист, и бельгиец Андрэ Фламье. Теперь второй пулеметный взвод насчитывал шестнадцать человек, по пять человек на пулемет.
К Ванюше попал Воркунов. Он не понравился с первого взгляда: весь какой-то растрепанный, глазки воровато бегают. И действительно, Воркунов оказался нечист на руку. Не успел еще освоиться, а уже раздобыл бидон с киршем. Ванюша спросил, где взял. Оказалось, стащил у какого-то солдата.
— Немедленно отнеси и извинись, — приказал Гринько.
Воркунов окрысился:
— Еще не родился тот, кто заставит меня это сделать!
Подошли Дмитриевский и Ахмед-Бела, сверкавший своими черными глазами. Подоспел француз Гренье, могучего, прямо-таки квадратного телосложения:
— Мэ але, але, ном де дье! 32
Воркунов схватился было за свой карабин, но к нему, как кошка, подскочил Ахмед-Бела, молниеносно вырвал у него из рук оружие. Ванюша спокойно повторил:
— Неси и извинись, а я пойду посмотрю, как ты это сделаешь.
Воркунов зло втиснул пробку в горловину бидона и пошел в глубь туннеля. За ним последовал Ванюша.
— Ну, попомнишь ты меня... Отправлю на тот свет при первой возможности, — проговорил сквозь зубы Воркунов.