И так на всем пути Марокканской дивизии. Шеи черных мальгашей обвивали лебединые руки девушек Лотарингии, на головы солдат падали и падали цветы, рекой лилось вино, звенели песни на ставшем свободным французском языке, раздавался вокруг гул радости.
Пулеметная рота капитана Мачека тоже принимала поздравления освобожденных французов, поцелуи женщин и девушек, истосковавшихся по мужским крепким объятиям... Правда, все это шло как-то мимо сознания пулеметчиков, они далеко не так гордо, как истинные французы, а больше машинально отвечали на приветствия. У каждого была своя дума: «Жив остался, может, скоро в родные места попаду». И светилась на лице простая человеческая радость...
Гринько шагает на правом фланге своего взвода, и на его лице также радость. Он думает: «Вот, если бы так встречали нас в России!» На минуту отрываясь от своих мыслей, поднимает руку, отвечая на приветствия. В душе Ванюша совсем юнец, хотя в день перемирия ему исполнилось двадцать лет. Он очень любит детей. Вот и сейчас берет их на руки, целует, угощает конфетами и шоколадом и в свою очередь принимает из детских рук цветы, зеленые веточки, флажки... Он вспоминает свою мать: где она, что с ней? Наверное, издеваются над ней немцы, завоевавшие Украину. И Ванюша наполняется ненавистью к этим угрюмым людям в круглых, кургузых бескозырках. Это — немцы, удрученно стоящие по сторонам дороги у сложенных в кучи пулеметов и винтовок.
Рядом шагает Виктор Дмитриевский и тоже думает свою думу. Но он старше Ванюши, и думки у него, вероятно, иные.
Что на душе у Карла Шмютке, трудно сказать. Он не испытывает всеобщего восторга, очевидно, ему не нравится эта сумасшедшая радость, ликование освобожденных и освободителей, хотя Карл Шмютке, пусть номинально, и сам принадлежит к числу последних. Изредка он отпускает крепкие немецкие солдатские ругательства, и ему становится легче. Что его ждет впереди? Он не знает этого. Его контракт службы в иностранном легионе заканчивается 1 января 1919 года. Раньше, обычно к концу контракта, все начальники так придирались, что обязательно доводили легионера до дилеммы: или опять подписывай контракт на пять лет службы, или будешь отдан под военный суд, который упечет тебя в тюрьму на пять лет. А там... В общем, было трудно, почти невозможно вырваться из иностранного легиона. Но теперь кому какое дело до легионеров! Радость победы отвлекла начальство от служебных придирок...
Карл Шмютке заканчивает второе пятилетие службы в иностранном легионе. К концу первого пятилетия его сумели завлечь в хитро расставленные сети, и 1 января 1914 года пришлось подписать контракт еще на пять лет. И как повезло! Через всю войну прошел и уцелел... Уцелел... Но счастье, то самое нехитрое счастье, о котором столько мечталось, — где оно? Скоро исполнится сорок лет, а он все еще холостяк. Не довелось испытать теплоты семейного очага. Сколько помнит себя, все один. И — долгая, долгая солдатская служба. А сейчас он идет в свою родную Баварию. Что ждет впереди — радость или горе? Трудно сказать. А пока Карл Шмютке только злится и ругается.
Другое дело Гранье — он чистый француз, родился в Париже и очень гордится этим. Еще бы, не всякому дано родиться в Париже! И тут неважно даже происхождение: Гранье не знает своих родителей, его подобрала и приютила пожилая зеленщица «чрева Парижа». С детства он таскал большие корзины спаржи, артишоков, лука и прочей зеленой дряни, как любил выражаться Гранье. Зеленщица была очень добра, как все бедные женщины, и по-своему любила шалуна и забияку Жака. В руках у маленького широкоплечего крепыша как невесомые мелькали корзины. Но случилась беда: зеленщица неожиданно заболела и умерла. У Гранье никого не было, и судьба бросала его из стороны в сторону. Где он только не был, чем только не занимался, пока «нечаянно» не ухлопал своего хозяина, который позволил себе его ударить... А там тюрьма, даже виселица грозила... «Выручил» иностранный легион.
Жак Гранье искренне радовался победе. Он восторженно отвечал на приветствия, крепко обнимал мужчин и женщин. Последних даже норовил ущипнуть, а они весело вскрикивали и опять подставляли бока под щипки. Потом угощали вином. Жак много пил, закусывал зарумяненным и хорошо прожаренным мясом индеек, смачно прищелкивая языком и опять запивая еду вином. И радовался от души. Кто знает, может быть, эта победа над проклятыми бошами будет порогом, рубиконом, за которым начнется счастье! Он ведь заслужил его, прошел такую суровую школу воспитания в иностранном легионе — так не воспитывают ни в монастыре, ни в Сорбонне.
А вот шагает Ахмед-Бела. Он не радуется и не грустит. По крайней мере, его восковое лицо ничего не выражает. Все мысли Ахмед-Белы далеко, в золотом Алжире. Там жена, дети... Больше всего думает Ахмед о дочери... Как мог этот толстый слон, хозяин, надругаться над его чистой девочкой! А как ловко и метко Ахмед-Бела проломил ему череп молотком, как грузно повалилась эта жирная туша на землю...