Наступило свежее январское утро. Солнце озарило чуть припорошенные снегом равнины Шампани. Когда, бывало, раньше прибывали в этот район, то на сердце у солдат была тревога: предстояло вступать в бой, а что солдата ждет в бою, одному богу известно, да и как знать, известно ли и ему. Теперь настроение было совсем другим. Впервые солдаты знали, что они не пойдут в бой, что не будет душевных тревог, невольного страха и внутренней борьбы. Теперь все спокойно встречали утро.
Небольшие березовые рощицы со слегка опушенными инеем кудряшками будто прихорашивались перед наступающим солнечным днем. Поодаль стояли рядами серебристые ели, окаймляя дорогу, ведущую к величественному замку. В стороне, на пригорке, стройными рядами раскинулись виноградники. Должно быть, красиво будет весной, первой весной без войны и разрушений! Как-то даже не верится, что война окончилась и наступил мир.
Под эти солдатские думы поезд подошел к станции, миновал ее и остановился, по обычаю, у высокой разгрузочной платформы, хотя в составе эшелона не было ни повозок, ни лошадей. Последовал сигнал горниста: «Внимание!», а затем команда:
— Выходи!
Вышли, построились. Под солдатские вещи был подан грузовик: : Он быстро заполнился ранцами, обшитыми черным брезентом с притороченными одеялами. Под пулеметы подали грузовики отдельно.
— Тимоша, ты посылку свою не забудь погрузить, а то не донесешь, — смеялись товарищи, намекая на то, что в дороге съели посылку в один присест.
Колонна тронулась без музыки — оркестра не было — и потянулась по узкому шоссе, в начале которого на указке было написано «Плёр сюр Марн».
По обе стороны дороги росли каштаны. Почки уже понабухали, предчувствуя весну. За каштанами простирались поля с высокой, чуть припорошенной снежком стерней, а чуть подальше извивалась речушка, поросшая кустами ивняка-краснотала, золотом отливавшего на солнце.
Колонна шла, четко отбивая шаг.
Прошли Коннантр и вступили в Плёр. Здесь легионеров встретили высланные накануне квартирьеры и развели по отведенным для них домам. Пулеметная рота во главе с капитаном Мачеком осталась почти без изменений, немного лишь пополнилась за счет русского легиона.
Второй взвод разместился перед церковью, во дворе старика Пиньяра. Под жилье приспособили сараи и чердак над коровником. Соломы было много, ее аккуратно застелили палатками, и получились хорошие постели. Приставили к чердаку прочную лестницу. В общем, жить было можно! Правда, немного холодновато. Поэтому время больше проводили в коровнике. Там было лучше: четыре упитанные коровы и две телки давали много тепла.
В коровнике стояла большая повозка с оглоблями, другой угол был завален клевером. Тут же стояла свеклорезка, на которой работала сама хозяйка, мадам Маргарита; ей помогали вертеть маховое колесо ее десятилетняя дочка Катрин и сынишка Рене, года на два старше сестры.
Пулеметчики, конечно, пришли на помощь и сразу же заменили их на этой работе. Свеклорезка заработала быстрее. Больше всего хлопотал и распоряжался Миша Ликанин. Засыпая в горловину свеклорезки брюкву и свеклу вперемешку с картофелем, он оттаскивал бадьи с уже нарезанными тонкими ломтиками корнеплодами. Мадам Маргарита стояла в стороне, довольная и любовалась сноровистой работой солдат. Катрин была рядом с ней и теребила руками мамин жесткий клеенчатый передник. Рене, как и подобает мальчику, вертелся волчком среди пулеметчиков, помогая то одному, то другому.
— Марго! — послышалось со двора. — Венезиси!
Это значило: иди сюда. Приехал с поля сам старик Пиньяр. Он разбрасывал на поле навоз и очень устал.
Старик грузно спустился с повозки и медленно стал распрягать своего Бизона, старого упитанного битюга с широкой спиной. Мадам Маргарита стала помогать мужу — распустила супонь, освободила гужи с оглоблей и вывела коня. Пиньяр повернул хомут островерхим медным наконечником книзу и снял его с шеи Бизона, а Маргарита повела битюга, послушного и неторопливого, в конюшню, пристроенную к жилому каменному дому. Тут и Рене подбежал и прижался к отцу. Пиньяр нагнулся и поцеловал сына: он его любил, своего единственного наследника, ведь для него старается приумножить свое хозяйство, день и ночь трудится до ломоты в пояснице. После тяжелого трудового дня старик с удовольствием выпивал две-три кружки вина, закусывал тушеным кроликом, тут же валился на кровать и быстро засыпал, оглашая могучим храпом спальню. Некогда прохлаждаться, с рассветом надо вставать — и опять в поле. Ведь земля — главное его богатство.