Я протянула руку, коснулась его ладони. Он сжал мои пальцы крепко. Притянул к себе и порывисто обнял. Манки проснулся и потянулся, зевая. За окном Тулуза просыпалась к рождественскому дню. Мы были здесь. С шрамами, с памятью, с якорем и берегом на рассвете. И это было больше, чем счастье. Это было единение с прошлым и договор о будущем. Без громких слов.
Рядом с Этьеном я почувствовала, что перестала тонуть.
Лето в Баркаресе превращало привычные вещи в приятные воспоминания. Солнце не просто грело – в нем можно было купаться. Песок превращался в ослепительную золотую слюду под босыми ногами. Море лежало передо мной – не холодное зеркало зимы, не расцветающие волны дыханием весны, а живая могучая синева лета. Море больше не пугало – манило. Прохладой, свободой, возможностью быть с ним. Страх отступил в едва слышный шепот на краю сознания, как шум цикад в пальмах позади. Страх перестал быть хозяином положения. Теперь это просто знакомый, чьи страшилки я училась игнорировать.
Я стояла у самой кромки, теплая вода щекотала мне щиколотки, отступала, унося песок из-под пяток.
Дышала. Глубоко.
Воздух пах солью, солнцем и… свободой. За спиной – Этьен. Мой берег, моя опора. Манки носился по мелководью, подпрыгивая и лая на волны, его шерсть потемнела, хвост вихрем.
Я обернулась. Этьен стоял по колено в воде, наблюдая. В его глазах не было тревоги – только спокойное внимание. Доверие. Чуть поодаль, присев на корточки и роясь в песке, сидела Мари. Наша… я все еще искала слово. Психотерапевт? Да, формально. Но за это время она стала чем-то большим. Союзником. Свидетелем. Почти подругой, хотя профессиональная дистанция всегда висела легкой дымкой.
– Вода сегодня… парное молоко, – сказала я.
Шаг. Еще. Вода охватила икры, колени, бедра. Приятный холодок. Еще шаг – вода у талии. Волна толкнула в грудь. Я вскрикнула не от страха. От полноты ощущений.
– Мама, видишь? – мелькнуло где-то внутри.
Оттолкнулась от дна, и вода приняла меня.
Не плаванье. Нет. Скорее, неуклюжие движения птенца. Я плыла. Вдоль берега. Метра… три? Четыре? Пять! Проплыла пять метров сама, в море! Повернула, борясь с дрожью в мышцах, но с ликующим сердцем, обратно. Вынырнула рядом с Этьеном, отфыркиваясь.
– Пять метров! – выдохнула я, сияя, вода стекала по лицу, смешиваясь со слезинками. – Я проплыла! Как та лодочка вчерашняя на тихом ходу! Неуклюжая, но уплыла же! Мама бы… – мысль оборвалась, переполняя гордостью.
Этьен шагнул ближе, положил теплую руку на мокрое плечо.
– Это начало, маленькая, – сказал он тихо, весомо. – Только начало. Ты вошла сама. Остальное – практика. Я помогу.
Его глаза светились гордостью, такой же искренней, как моя радость.
Мари подошла, брызгая. Ее лицо светилось.
– Пять метров? Анна, это огромный шаг! – воскликнула она. – Месяц назад – выше колен боялась зайти. Теперь – начинающая русалка! – Она рассмеялась. – Твоя мама была бы рада.
Прилив нежности. К этой женщине, к ее словам, к этому месту, где мамины мечты о море становились моей реальностью.
– Спасибо, Мари! – улыбнулась я. – Ты… классная. Кажется, мы с тобой уже почти подруги.
Этьен фыркнул, глаза снисходительно блеснули.
– Почти? – Покачал головой с напускным осуждением. – Анна, ты такая болтушка. Но любимая. Весь Баркарес у тебя уже в друзьях.
Я легко рассмеялась. Он был прав. Этот год, море, медленное изгнание страха распахнули двери в новый мир.
Вечер на уютной террасе был полон запахов гриля и моря. Мы с Этьеном вернулись с рынка. У Жана-Клода выбрали лучшую рыбу. Этьен тыкал в бока дорад, проверяя жабры. Я слушала байки о «той самой, огромной рыбине», любуясь переливами чешуи на солнце. Две дорадо, крабы, мидии, пахнущие льдом и океаном оказались нашими покупками.
Готовили вместе – слаженно. Этьен чистил рыбу и крабов. Движения рук – точные, привычные. Я резала овощи – помидоры, перец, базилик с подоконника. Манки крутился под ногами, нос – вечный детектор.
– Манки, терпение! – смеялась я, бросая кусочек морковки. Он ловил с комичной серьезностью.
Вечерний воздух застыл, окутанный ароматом жареной рыбы и вина. Этьен отложил вилку. Его пальцы, обычно такие уверенные в работе с деревом, теперь медленно, почти задумчиво обводили край бокала. Я почувствовала, как внимание в комнате сгустилось, как туман над утренним морем. Его глаза, секунду назад светившиеся тем особым огнем, что зажигался только при мысли о верфи, древесине, обводах корпуса, теперь были прикованы ко мне. Не мягкий взгляд влюбленного, а пристальный, вовлекающий. Голос, когда он заговорил, был ниже обычного, с легкой хрипотцой, выдавшей волнение.
– Говорил с людьми. Из Марселя. Тулона…
Этьен выдержал мой взгляд. В уголке его губ я уловила знакомую искорку – ту самую, что всегда предвещала что-то важное.
– Серьезный интерес. К моему новому проекту. Восстановление старой верфи не просто как мастерской…
Он сделал акцент, отчеканивая слова:
– А как уникальной верфи для строительства малых судов. Классических деревянных яхт, Аннет. Таких, как раньше строили здесь.