— Они регенерируют в невероятном темпе. В немыслимом темпе, прямо на глазах, поверь мне, и снова начинают вести себя, как… как…
— Как?
— Как их образы, живущие в нашей памяти, на основе которой…
— Да. Это правда, — подтвердил я. Мазь таяла на моих обожженных щеках и капала на руки. Я не обращал на это внимания.
— А Гибарян… знал? — неожиданно спросил я.
Снаут задумался.
— Знал ли он то же, что и мы?
— Да.
— Я почти уверен.
— С чего ты взял? Он говорил тебе?
— Нет. Но я нашел у него одну книгу…
— «Малый Апокриф»?! — закричал я, вскакивая с места.
— Да. А ты откуда знаешь? — спросил Снаут, неожиданно забеспокоившись, и уставился на меня. Я покачал головой.
— Не волнуйся. Ты же видишь, что я обожжен и совсем не регенерирую, — успокоил я его. — О книге он оставил мне письмо.
— Правда? Письмо? Что там написано?
— Немного. Это скорее записка, а не письмо. Библиографическая справка к «Соляристическому приложению» и к этому «Апокрифу». Что это такое?
— Старая история. Может быть, она нам что-нибудь даст. Держи.
Снаут достал из кармана тоненькую книгу в кожаном переплете, потертом на углах, и протянул мне.
— А Сарториус?.. — спросил я, пряча книгу.
— Что Сарториус? Каждый ведет себя в такой ситуации, как… умеет. Он старается держаться нормально, для него это значит — официально.
— Ну знаешь ли!
— Тем не менее. Я однажды попал с ним в переплет, подробности не так уж важны, достаточно сказать, что у нас осталось на восемь человек пятьсот килограммов кислорода. Один за другим мы бросали обычные занятия, в конце концов мы все ходили небритые, только он брился, чистил ботинки. Такой уж он человек. Конечно, что бы Сарториус теперь ни сделал, все будет или притворством, или комедией, или преступлением.
— Преступлением?
— Ну скажем, не преступлением. Можно придумать какое-нибудь новое слово. Например, «реактивный развод». Нравится?
— Ты весьма остроумен.
— А ты хотел бы, чтобы я плакал? Предложи сам что-нибудь.
— Ах, отстань!
— Ладно, я говорю серьезно. Ты теперь знаешь приблизительно столько же, сколько и я. У тебя есть какой-нибудь план?
— Какой там план! Я не представляю, что буду делать, когда… снова явится… Должна явиться?
— Скорее всего, должна.
— Как же они проникают на Станцию, ведь Станция закрыта герметично. Может, обшивка…
Снаут покачал головой.
— Дело не в обшивке. Не имею понятия. Гость чаще всего появляется, когда просыпаешься, а ведь надо же время от времени спать.
— А если запереться?
— Помогает ненадолго. Есть другие способы… сам знаешь какие.
Снаут встал, я тоже поднялся.
— Послушай-ка, Снаут… Ты хотел бы ликвидировать Станцию, но предпочитаешь, чтобы такое предложение исходило от меня?
Снаут задумался.
— Все гораздо сложнее. Конечно, мы можем убежать, хотя бы на Сателлоид, и оттуда подать сигнал бедствия. Нас сочтут, само собой разумеется, безумцами — какой-нибудь санаторий на Земле, до тех пор, пока мы спокойно не откажемся от своих слов — ведь бывают случаи массового психоза на таких изолированных участках… Это было бы не самое худшее. Сад, тишина, белые комнаты, прогулки с санитарами…
Снаут говорил абсолютно серьезно, держа руки в карманах, уставившись невидящими глазами в угол. Красное солнце уже зашло за горизонт, и пенистые волны океана переплавились в чернильную пустыню. Небо горело. Над этим двухцветным, невыразимо мрачным пейзажем плыли облака с лиловыми краями.
— Ты хочешь убежать? Хочешь? Или пока нет?
Снаут усмехнулся.
— Непреклонный завоеватель… ты еще не все отведал, иначе бы так не приставал. Дело не в том, чего я хочу, а в том, какая есть возможность.
— Какая возможность?
— Не знаю.
— Итак, остаемся здесь? Думаешь, мы найдем способ…
Снаут взглянул на меня, худощавый, с шелушащимся, морщинистым лицом.
— Кто знает. Может, все окупится, — сказал я. — Пожалуй, об Океане мы не узнаем ничего, но, может быть, о себе…
