— Прекрасно, — сказал он. — Почему ты так на меня смотришь? Ты предполагал, что я помешаю тебе? Поступай так, как хочешь, дорогой мой. Хороши бы мы были, если бы в довершение всего стали принуждать друг друга! Я не собираюсь тебя уговаривать, скажу одно — ты стараешься в нечеловеческих условиях оставаться человеком. Может, это и красиво, но бессмысленно. Впрочем, я не уверен, красиво ли это. Разве глупость может быть красива? Но не в этом дело. Ты отказываешься продолжать эксперименты, хочешь уйти, забрав ее. Да?
— Да.
— Но это тоже… эксперимент. Ты меня слышишь?
— Что ты имеешь в виду? Сможет ли… она?.. Если вместе со мной, то не вижу…
Я говорил все медленнее, потом умолк. Снаут вздохнул.
— Кельвин, мы все, как страусы, прячем головы в песок, но мы по крайней мере знаем об этом и не разыгрываем благородства.
— Ничего я не разыгрываю.
— Ладно. Я не собирался тебя обижать. Свои слова о благородстве беру обратно, но слова о страусах остаются в силе. Особенно это касается тебя. Ты обманываешь не только ее, но и себя, главным образом себя. Ты знаешь условия стабилизации системы, построенной из нейтринной материи?
— Нет. Ты тоже не знаешь. Никто не знает.
— Безусловно. Но нам известно одно: такие системы неустойчивы и могут существовать только благодаря непрерывному притоку энергии. Я знаю это от Сарториуса. Энергия образует вихревое стабилизирующее поле. Спрашивается: является ли это поле внешним по отношению к «гостю»? Или это поле возникает лишь в его организме? Понимаешь разницу?
— Да, — медленно сказал я. — Если оно внешнее, тогда… она… Тогда… такие…
— Тогда при удалении от Солярис система распадается, — договорил за меня Снаут. — Мы не можем этого предвидеть, но ты ведь уже поставил опыт. Ракета, которую ты запустил… по-прежнему вращается вокруг планеты. В свободную минуту я даже подсчитал параметры ее движения. Можешь полететь, выйти на орбиту, состыковаться и посмотреть, что стало с… пассажиркой…
— Ты с ума сошел! — прошипел я.
— Ты думаешь? Ну… а если… вернуть ее, твою ракету? Это возможно. У нее дистанционное управление. Мы вернем ракету и…
— Довольно!
— И это тебе не по душе? Есть еще один способ, очень простой. Не надо даже возвращать ее на Станцию. Пусть себе летает. Мы просто-напросто свяжемся с ней по радио; если она жива, то отзовется и…
— Там уже давно закончился кислород! — с трудом выдавил я.
— Может, она обходится без кислорода… Ну как, попробуем?
— Снаут… Снаут…
— Кельвин… Кельвин… — сердито передразнил он меня. — Господи, что ты за человек. Кого ты здесь хочешь осчастливить? Спасти? Себя? Ее? Какую? Эту или ту? На обеих у тебя не хватит смелости? Сам видишь, к чему это ведет. Говорю тебе последний раз: здесь ситуация — вне всякой морали.
Вдруг я услышал тот же самый шорох, будто кто-то ногтями царапал стену. Мною овладело полное безразличие: все выглядело крошечным, чуточку смешным, малозначительным, как в перевернутом бинокле.
— Ну хорошо, — сказал я. — Что, по-твоему, мне надо сделать? Убрать ее? На следующий день появится такая же, не правда ли? И еще раз? И так ежедневно? До каких пор? Зачем? Что мне это даст? А тебе? Сарториусу? Станции?
— Постой, сначала скажи ты. Ты полетишь вместе с ней и, предположим, сам увидишь, что с ней произойдет. Через несколько минут перед тобой окажется…
— Ну что? — язвительно спросил я его, — Чудовище? Демон, да?
— Нет. Ты станешь свидетелем обыкновенной, самой обыкновенной агонии. Ты и вправду поверил в их бессмертие? Уверяю тебя — они гибнут… Что ты тогда станешь делать? Вернешься за… новой?
— Прекрати!!! — закричал я, сжимая кулаки.
Снаут, прищурившись, глядел на меня и снисходительно усмехался.
— Ах, тебе это не нравится? Знаешь ли, на твоем месте я не затевал бы этого разговора. Лучше займись-ка чем-нибудь другим, например начни сечь розгами — из мести — Океан. Что ты хочешь? Итак, если… — Снаут плутовато помахал рукой и поднял глаза к потолку словно провожая кого-то взглядом, — то станешь мерзавцем? А так ты не мерзавец? Улыбаешься, когда хочется выть, притворяешься радостным и спокойным, когда готов рвать на себе волосы, — и ты не мерзавец? А что, если здесь нельзя не быть мерзавцем? Что тогда? Биться в истерике перед Снаутом, который виноват во всем, так? Ты ко всему прочему еще и идиот, дорогой мой…
— Ты говоришь о себе, — сказал я, опустив голову, — я… люблю ее.
— Кого? Свое воспоминание?
— Нет. Ее. Я рассказал тебе, что она пыталась сделать. Так поступил бы не каждый… живой человек.
— Ты сам признаешь, говоря…
— Не лови меня на слове.
— Хорошо. Значит, она тебя любит. А ты — хочешь любить. Это разные вещи.
— Ты ошибаешься.
