Перебравшись из консерваторского в общежитие театра (комнату освободила Бронислава Златогорова, получившая отдельную квартиру) – четвёртый этаж в здании дирекции на углу Театральной площади и Манежной (тогда улица Маркса), отец навсегда обосновался в ставшем его ареалом-ойкуменой центре Москвы.
Чтобы дойти до артистического подъезда Большого, ему надо было пройти метров сто, до Филиала на Б. Дмитровке разве что двести; здесь на рубеже XIX–XX веков шли спектакли Частной русской оперы Саввы Мамонтова и оперного театра Зимина, с 1960-х – театра оперетты. Рядом были и Консерватория, и Концертный зал имени Чайковского, Дома учёных, актёра и звукозаписи (Государственный Дом Радиовещания и Звукозаписи – ГДРЗ), Центральные дома актёра (ЦДА), работников искусств (ЦДРИ) и литераторов (ЦДЛ). И до Музыкально-педагогического института имени Гнесиных (ныне Российская академия музыки), где он более тридцати лет преподавал, немногим дальше – в хорошую погоду неспешно дошагивал как на прогулке.
Что было весьма удобно, потому что в театр могли вызвать даже за полчаса до начала спектакля. К тому же обе тогда радиостудии размещались по соседству, одна в Центральном телеграфе на улице Горького (Тверской), другая в переулке, выходящем на площадь Пушкина (теперь здесь кинотеатр «Россия»). Звукозаписывающая магнитная лента появилась только после войны, и хотя в начале 1930-х звук научились записывать на т. н. «тонфильм», благодаря чему стало возможным снимать звуковое кино, петь (чтецам читать) перед микрофоном вживую порой приходилось даже в 6.10 утра, сразу после гимна и новостей.
Ничего не изменилось и после эвакуации, когда ему дали квартиру в только что выстроенном доме на улице Горького, напротив Моссовета. И даже после того, как мы переехали немного дальше, в кооперативный дом Большого театра на той же улице между площадями Пушкинская и Маяковская.
На нашей площадке была квартира партнёрши отца В. Гагариной (Ольга в «Евгении Онегине»), выше – К. Кондрашина, А. Орфенова, А. Гаука (на стене у входа в подъезд мемориальная доска), драматурга Н. Эрдмана, журналиста М. Долгополова, тромбониста Я. Штеймана, на мансардном этаже была мастерская художника А. Яр-Кравченко.
В общежитии наше и соседей справа/слева окна выходили на улицу Манежная (тогда Карла Маркса), выглянув, можно было увидеть угол Дома Советов с Колонным залом. В нём осиротевший советский народ прощался с усопшими – и убиенными! – партийными бонзами, в том числе и со Сталиным, отсюда их под траурную музыку везли на орудийных лафетах в последний путь, в такие дни нас «опекали» энкавэдэшники, никого к окнам не подпуская. Неужели боялись, что незнамо откуда прокравшийся вражина пальнёт из пистоля в провожающих?.. другого объяснения я придумать не могу.
Коридор огибал центральный стояк с кухней, туалетом и телефонной кабиной, открываясь на площадку у лифтовой шахты, а потому по нему можно было ездить, было бы на чём, не разворачиваясь. Что однажды и проделал неугомонный весельчак виолончелист Матвей Бак, прокатившись под общие аплодисменты на моём трёхколёсном велосипеде. (С первых дней войны добровольцем ушёл на фронт, но ружьё оказалось ему не по силам, был отправлен на телеге в тыл, в очередной бомбёжке в неё попала бомба).
Здесь жили дружно, без склок у шестнадцати керосинок/ примусов на кухне и очередей у единственного телефонного аппарата. Назову, кого уже сам помню. Дирижёры Юрий Файер и Евгений Акулов. Фаготист Евгений Буколов, его сын была среди детей старшим, и уже помянутый Матвей Бак с женой, балериной Натальей Коротковой. Певцы Петр Киричек (весельчак дядя Петя стал моим врагом после одного утреннего спектакля, когда его Онегин убил моего Ленского), Сергей Красовский, Наталья Шпиллер с мужем, виолончелистом Святославом Кнушевицким (1-я премия на том же первом всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей), и Марина Баратова, ещё одна певица с Украины.
