Вот они в нашей комнате в год, когда впервые была разрешена новогодняя ёлка: мама (слева), дочь маминого брата, моя сестричка Аня (в нижнем ряду слева), рядом Игорь Буколов. Я сижу на коленях у мадам (как звали, не помню, она учила дошколят французскому языку), слева от неё Мария Кнушевицкая (Шпиллер), крайняя слева (сидит) Инна Акулова, имена других не вспомню.
После консерваторского общежития комната – 34 кв.м! – казалась огромной, тем более без мебели, даже без стула. Постепенно было куплено и вместилось всё, по минимуму, необходимое, начиная со стульев, стола и дивана, на нём спали мама с папой, конечно же, пианино, а мне отгородили висящими от потолка до пола плотными занавесями детскую. Впервые войдя в эти хоромы, мама пришла в восторг: я организую здесь балетную студию! Комсомолец её тут же урезонил: в Советском Союзе частная практика запрещена!..
Здесь начался самый счастливый период его жизни, сбылось то, о чём никогда не мечталось: он – солист Большого! Он поёт сольные концерты в лучших залах Москвы, Ленинграда, Киева, Минска! И вне сцены всё замечательно: налаженный быт, отпуск с семьёй в крымских санаториях или в доме отдыха театра «Поленово» на берегу Оки, знакомства с интересными людьми, завязывались дружбы, не порываемые до последних лет, сыночка приняли в «правительственную» школу. (Тогда в 1-й класс зачисляли с восьми лет, а так как я декабрьский, то учиться начал перед самым концом полугодия).
Начав с Запевалы («Евгений Онегин», за кулисами) и Волхва («Садко»), без фамилии на афише, вскоре стажёр выходит на сцену Филиала в трёх проходных, но уже афишных партиях: Запевала («Русалка»), Гастон («Травиата»), Борса («Риголетто»), завершив первые полгода, в мае 1935-го, вполне заметным для слушателя и критиков Филипетто («Четыре деспота»), в нём наследуя самим Жадану и Лемешеву!
Вспоминая театральные годы, он благодарно писал о многих коллегах, начиная с Федора Годовкина и Михаила Новоженина, ныне практически забытых. Они, к нему приглядевшись и в него как человека поверив, подбадривали, приходя на его в «своих» ролях второго плана спектакли. Он же, хотя дипломником консерваторской аспирантуры спел Рудольфа («Богема»), эти вокальные партии считал очень для себя полезными: одно дело крохотный зал оперной студии с малым составом оркестра, и совсем другое в Филиале с мощным оркестром – преодолевая его звучание, голос певца должен долетать до галёрки.
Небольсину (дирижировал «деспотами») новичок приглянулся, и вскоре он наказал ему подготовить с концертмейстером партию Джеральда. Как полагал отец, Делиб написал её для более крепкого тенора, поэтому надеялся в «Лакме» быть не занятым, но как человек дисциплинированный, партию выучил, спел худсовету, Василий Васильевич остался услышанным довольным и, включив в состав исполнителей, посоветовал «не забывать заглядывать в клавир» – на будущее.
Оно настигло отца уже через неделю: утром вызванный к телефону, он услышал голос инспектора оперной труппы:
– Вам-с, дорогой Соломон, вечером петь-с Джеральда!
– Вы (имя-отчество), наверное, ошиблись номером, потому как никто другой знаете, что у меня не было не только спевок, ни одной сценической и оркестровой репетиции. А, кстати, кто сегодня назван в афише?
– Могу-с сказать: Барсова, Рейзен, Гамрекели (с ними отец тогда знаком ещё не был), Лемешев!
– Лемешев?! (Воображение тут же подсказало, что сотворят бесноватые «лемешистки» с заменившим Сергея Яковлевича новичком). Нет, позориться не желаю и категорически отказываюсь, в конце-то концов, и Жадан здоров, и Алексеев.
На что инспектор уже сухо:
– И всё же по закону театра петь вам, уважаемый С. М., придётся, так что приходите пораньше, чтобы портной успел подобрать вам офицерский френч. Кстати, могу вас успокоить: всю ответственность берёт на себя Василий Васильевич!
Годы спустя отец вспоминал, как всех заразил своим волнением, кто-то ему даже какие-то капли успокоительные налил, портной, перемеряя несколько френчей – то пóлы коротки, то рукава длинные – приговаривал: ну, просто как на Вас сшито…
А перед третьим звонком в его гримёрную постучалась сама Валерия Владимировна:
– Мне сказали, что вы, дорогой партнёр, человек музыкальный, партию знаете хорошо, так что следите за дирижёром, а я буду в наших сценах вертеться вокруг вас, и слушатели подумают, что мы вместе поём семнадцатый спектакль[12]…
