Так или иначе, отец никогда не скрывал своего происхождения, да и не смог бы, даже сменив имя с отчеством: ни у кого из слушателей и коллег не возникало сомнений кто он родом. И на дух юдофобства не приемлющий Иван Козловский накануне еврейской пасхи просил купить ему мацу[32] не кого-либо – Соломона Хромченко.
Впрочем, свои генетические корни не утаивали не только многие ставшие в те годы знаменитыми музыканты, писатели, учёные, руководители самого высокого уровня, получая при этом звания народных артистов, Сталинских лауреатов и «Гертруды» (герой соцтруда), ни тысячи известных лишь соседям по коммуналке «инородцев». Более того, как сказал своему младшему коллеге известный в те годы адвокат Илья Брауде, «быть евреем считалось престижным» (Аркадий Ваксберг, «Из ада в рай и обратно»). Тогда в СССР публичное проявление антисемитизма рассматривалось, пусть декларативно, как государственное преступление, как «крайняя форма расового шовинизма… наиболее опасный пережиток каннибализма» (И. Сталин), а потому страдавшие от преследований евреи Германии и Италии стремились получить советское гражданство.
При всём том жизнь и деятельность отца, как и большинства его соплеменников, определяла вовсе не национальность с её поведенческими отличиями. Оказавшись после Киева в Москве, в интернациональных коллективах консерватории и театра он быстро и незаметно для себя стал ассимилированным в светскую русскую, точнее, советскую культуру с присущими ей чертами. Не соблюдал субботы, не молился, не носил кипу, и не только пел – иначе быть просто не могло, но и говорил без какого-либо акцента, даже рассказывая, с блеском, анекдоты и театральные байки.
Вот одна для передышки. Был в театре тенор чудесного тембра, мечтал, как все, петь Ленского, но был не в ладах с музыкальностью. Оставаясь в войну в Москве, предложил, дабы не рисковать прилетавшими на спектакли Лемешевым и Козловским, дать петь эту партию ему, на что зав труппы: я – с радостью, но требуется решение главного дирижёра. Самосуд прилетел, на просьбу ответил «хогошо-хогошо» (тут надо услышать акцент Самуила Яковлевича, за всю жизнь не сумевшего от него, специфического, избавиться). Певец заву: главный согласен. Зав: он мне о том не сказал. На вторую встречу певцу удалось спеть Самосуду, услышать те же «хорошо» и от зава «мне указаний не поступало». В третий раз певец уже с жалобой: как же так, маэстро, вы сказали «хорошо»… На что: «да, голубчик, очень хорошо – для вас, для Большого театра – очень плохо»…
Не сталкиваться с проявлениями юдофобства отец, разумеется, не мог. Однажды в театре схватился с народным артистом, позволившим себе озвучить грязную сплетню; о том эпизоде вспомнив в Израиле, имя не назвал, впрочем, коллега мгновенно принёс извинения: может, я что-то не так понял…
Удивительно другое – он не пострадал не только в годы борьбы с «безродными космополитами», но и после ареста «врачей-убийц»[33], вот только в тот январский день письмо Вождю зачитала русская певица и депутатом больше не избрали (то ещё страдание). Но его имя продолжало значиться на декадных афишах театра, его приглашали на гастроли, он звучал по радио. Удивляться, нет ли? Грампластинку Соломона Хромченко хранили в семье «ярого юдофила» Шолохова (воспоминания Эмиля Сокольского, Интернет).
Да, сталинская коса выкосила не всех «запятнанных пятым пунктом», иные в ЦК КПСС и Президиуме Верховного Совета СССР, в министрах, на других высоких постах оставались, даже Сталинские премии получали. Но всё это не отменяет психологически ущербного вопроса[34]: почему, если не списывать всё на провидение, не тронули Соломона Хромченко? Как бы дико ни звучала моя гипотеза и как бы она меня самого не коробила, я всё же её озвучу.
Начну с того, что если бы для ареста требовался повод, что смешно, то достаточно было напомнить непонимающему, что перед войной он пел в итальянском посольстве, на что, разумеется, было получено разрешение НКВД, но этого никто не вспомнит, даже подарки от фашистов принял. Неопровержимая улика: альбом с грампластинками фирмы «Records» – Энрико Карузо, Беньямин Джильи, Рената Тибальди, это куда ни шло, но вот и фирменный радиоприёмник, позволяющий слушать вражью клевету, а потом её пересказывать, желающие подтвердить нашлись бы тотчас.
Понятно, что не спасло бы ни членство в партии, ни депутатство, ни что когда в Большом театре проходили транслируемые на всю страну правительственные заседания, он запевал из оркестровой ямы «Интернационал», а чтобы пройти в театр, получал спецпропуск Лубянки. Наплевать и растереть, помня, что от расправ не спасало даже членство в Политбюро и звания Героя Советского Союза или соцтруда.
Так почему пронесло?
