– Вам это не нравится?
– Даже не знаю… Девять пациентов… Шапокляк входит в их число?
– Нет. Он сейчас не в состоянии что-либо оценивать, – Златовласка резко помрачнела, нахмурилась, глаза её вдруг наполнились лютой ненавистью, которую, впрочем, сразу же вытеснила безжизненная усталость, проникшая даже в её голос. – У него был приступ вчера, и теперь он – ваш сосед.
Это известие ненадолго отодвинуло на задний план то, что я разглядел в её глазах. Мой план провалился, едва столкнувшись с реальностью. Правда, я почему-то не очень этому огорчился.
– Приступ? Очень интересно. Что же произошло? Все живы?
Златовласка выдавила улыбку, тяжело вздохнула и ответила:
– К счастью, да. Это была попытка суицида.
Я смотрел на неё и видел перед собой женщину, которая слишком много на себя взяла и не справляется с этой ношей, но из последних сил пытается скрыть это. Мне стало жаль её.
– Сколько вам лет, Златовласка? – тихо спросил я. – Что вы здесь делаете? Почему вы не замужем?
– Это вас не касается, – раздражённо отрезала она. – Это личное. До завтра.
И не успел я ничего ответить, как она вышла из комнаты.
– Да, конечно, – прошептал я, когда за ней закрылась дверь.
Последний день пролетел неожиданно быстро, хотя занимался я тем же, чем и в предыдущие дни: лежал и думал.
Мне казалось подозрительным, что приступ у Шапокляка случился именно в тот момент, когда я должен был вернуться в коттедж. А жив ли он вообще? Что, если… Впрочем, это легко проверить: если он жив, другие пациенты должны были видеть его после нашей, хм, драки. Девять пациентов… Так и не спросил, каким образом они будут оценивать мои вирши. Ну да ладно. Главное – выйти отсюда и встретиться с Изи. Может, и к лучшему, что не придется разговаривать с Шапокляком… Изи, Изи, неужели ты… Надеюсь, ты уничтожишь мои сомнения и простишь мне моё недоверие к самому себе. Надеюсь, ты поймёшь… Ах, если бы я знал точно! Разве стал бы я сомневаться! Но чтобы верить, нужно закрыть глаза… А это невыносимо, да, невыносимо. Лучше знать, даже если это знание убьёт или заставит страдать ещё сильнее, чем неизвестность. Впрочем, вся жизнь – страдание. У кого хорошее зрение, тот всегда страдает. Вопрос в том, достаточно ли он силён, чтобы побеждать страдания, чтобы возвышаться над ними, чтобы превращать свои страдания в крылья. Если нет, то лучше ему быть слепым. Слепые счастливы, от страданий их оберегает их бог, которого они не видят и не хотят видеть, но дальнозоркий знает, что этот бог так же слеп и бесплоден, как и те, кого он бережет. Блаженны слепые, ибо не видят они самих себя… Изи, как бы я хотел быть слепым! Если бы я, если бы ты, если бы хоть кто-нибудь мог выколоть мне глаза! Ха-ха, как говорится, правда глаза колет… Но мои глаза – из стекла: их можно только разбить. Неужели во мне нет любви, Изи? Неужели я настолько жесток, что готов убить свою единственную надежду ради правды? Да, я готов… Не в том ли моё безумие, что я, кем бы я ни был, не умею жить с закрытыми глазами? Прости, что я не могу быть слепым!
Утром меня разбудил Терминатор и в своей обычной манере сообщил, что я могу идти. Я поблагодарил его и, неспешно одеваясь, спросил который час. Оказалось, восьмой. Посетив туалет и умывшись, я покинул комнату, с которой за две недели уединения чуть ли не сроднился. Ещё бы, ведь в ней я провёл бо́льшую часть своей сознательной жизни. Однако уходил я с чувством облегчения.
За дверью был короткий узкий коридор, который вёл прямо к выходу на улицу. По пути – если можно так сказать, ибо путь состоял из десяти шагов – мне встретились ещё две двери, слева и справа. Одна из них скрывала Шапокляка, если верить Златовласке. Вот уж никогда бы не подумал, что он попытается покончить с собой. Мне казалось, что он – человек иного типа. Может, я плохо разбираюсь в людях?
Выйдя на улицу, я, отвыкший от солнечной ласки, зажмурил глаза. Вдохнул полной грудью хвойный воздух. Голова закружилась так, что я бы упал, если бы вовремя не присел на корточки и не закрыл глаза. Мир превратился в монолитное гудение. Оно легло на моё сознание как небо – на плечи Атлантов. В эти секунды моему мозгу не было никакого дела до моего «Я», которое практически перестало существовать, он отчаянно пытался справиться с тяжестью, грозящей его раздавить. Ценой огромных усилий это ему удалось, и мир ослабил давление, постепенно становясь всё менее враждебным, пока наконец снова не стал достаточно дружелюбным для относительно мирного общения, которое с одинаковым успехом могло вылиться и в любовь, и в ненависть, или, что случается гораздо реже, в то и другое одновременно.
