Я осторожно открыл глаза и приподнял голову. Прямо передо мной стоял Терминатор и равнодушно смотрел на меня. Я махнул рукой: мол, иди, я сам справлюсь. Удивительно, но он понял. Дождавшись, когда он исчезнет из поля зрения, я медленно встал. Голова ещё кружилась, но уже совсем чуть-чуть. А вот ноги дрожали так, как будто я только что пробежал несколько километров. Пришлось ждать, пока они не придут в более-менее нормальное состояние. Это заняло минут десять, в течение которых я сидел на земле, укрытой толстым слоем иглицы, и слушал весёлое пение птиц. Вот с кем мир по-настоящему дружелюбен… Впрочем, о чём это я? Птицы – это же часть мира, не то что люди. У людей есть «Я», которое отделяет их от того, что они же назвали миром, и от других «Я». Чем сильнее в человеке «Я», тем более он одинок и тем менее его «Я» стремится влиться в какое бы то ни было «Мы».
Я встал и неторопливо зашагал в столовую, надеясь застать там кого-нибудь и сразу приступить к делу, то есть к расспросам насчёт Шапокляка и прочего. Хотя вокруг царила такая благодать, что хотелось плюнуть на все вопросы, улечься на траву и слиться с природой. Но, конечно, я понимал, что это невозможно. Да и не было никакой благодати, была только ее иллюзия.
В столовой я обнаружил Сократа, который делил столик с Архимедом, Клио (она одиноко сидела в дальнем углу) и Малевича, стоявшего возле раздаточного окна. Я кивнул Сократу, заметившему меня, затем подошёл к художнику, протянул ему руку и негромко сказал:
– Приветствую! Тебя давно выпустили?
Художник растерянно посмотрел на меня и пробормотал:
– Здравствуйте. Несколько дней назад. Извините, я вас не знаю, вы – тот самый поэт, да?
– Да, – сразу сообразив, в чём дело, ответил я. – Ты совсем ничего не помнишь?
– Да…
– Эй, Репин, забирай поднос и иди! Нечего тут топтаться! – раздался хриплый голос из раздаточного окна.
Художник нервно улыбнулся, взял поднос и ушёл. Я наклонился и заглянул в окошко. Корова стояла лицом ко мне и недовольно хмурилась.
– Доброе утро, Золушка!
– Не очень-то и доброе. Вернулись? Успокоились? Не думала, что вы такой бешеный, а вы вон что вытворяете! Поэты все такие или…
– Оставим эти разговоры, – перебил я ее с улыбкой. – Будьте добры, кофе и пару бутербродов.
– Как скажете. Минутку.
Я повернулся к столикам. Архимед закончил завтракать и подошёл ко мне.
– Здравствуйте, Есенин, – сказал он, протягивая руку. – Как ваши дела?
Что-то в нём изменилось. Я присмотрелся. Обречённость. Во всём его облике таилась обречённость, временами всплывающая на поверхность. Нечто подобное творилось с Несмеяной, только в её случае всё было гораздо откровеннее. Неужели он тоже сходит с ума?
– Благодарю, Кулибин, всё хорошо. Как продвигаются ваши исследования или как правильнее это назвать?
Он отвёл взгляд в сторону и провёл рукой по лбу.
– Исследования? Пожалуй. Продвигаются, да. Но это долгий разговор. Я работаю. Осталось не так много. Извините, я пойду.
– Конечно, – ответил я и проводил его взглядом до выхода.
– Рад видеть вас, мой юный друг! С возвращением!
Подошёл Сократ и, радушно улыбаясь, протянул мне руку. Я рассеянно пожал ее. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что старик нисколько не изменился.
– Как вы себя чувствуете? У вас всё в порядке? – спросил он.
– Да, благодарю. А что с учёным?
– Пушкин, ваше кофе с бутербродами! – громко, но вежливо вклинилась в наш разговор Корова.
Я поблагодарил её и забрал свой завтрак. Повернулся к Сократу:
– Вы не могли бы составить мне компанию? Мне нужно у вас кое-что спросить.
– О, конечно!
Я выбрал столик у самого входа – максимально далеко от Клио и Малевича: мне не хотелось, чтобы кто-то слышал, о чём мы говорим.
– Так что с учёным? – как можно тише повторил я свой вопрос, когда мы уселись.
– А что с ним такое, друг мой? Я не совсем понимаю…
– Вы разве не заметили, что он выглядит несколько, мягко говоря, устало?
– Ах, вы об этом! Конечно, заметил. Но что вас удивляет? Он просто заработался. Я не единожды предупреждал его, что нельзя так много работать. Но он как ребёнок, честное слово.
– Мне показалось, что дело в другом, но вам, конечно, виднее, ведь вы знаете его лучше меня.
– Это спорный вопрос, – поглаживая бороду, ответил Сократ. – Однако если это не трудовая усталость, то какая?
– Чёрт её знает… Кстати, насчёт чёрта. Что случилось с Шапокляком? Златовласка сказала, что он пытался покончить с собой. Это правда?
