Кадило хмыкнул и, кивнув Лёньке, двинулся через улицу. Панамка потрусил за ними.
– Здорово этот писатель живёт, а? – спросил он, поглядывая на Кадило. – А уж в городе-то, поди, чего у него нет!
– А тебе-то что? – с прохладцей отвечал Кадило. – Тебе вообще сладкого нельзя.
– Это почему? – Панамка даже остановился.
– Избалуешься быстро! Сегодня – конфеты, завтра мороженого захочется, а послезавтра тебе торт со свечками подавай.
– Не надо мне никаких свечек, – напыжился домовёнок. – Тебе хорошо говорить: живёшь у своей бабки, каждый день ватрушки трескаешь. А я что, всю жизнь в пустом магазине жить должен?
– А ты не живи, – парировал Кадило. – Возьми и переберись к сказочнику, ты же теперь считай друг ему. А ещё лучше – поезжай-ка с ним в город. Он там, чай, не в общей квартире ютится. Сказочник – это тебе не Васька Попругин.
Панамка взволнованно засопел. Он не мог понять, шутит ли по своему обыкновению Кадило или говорит серьёзно.
Они подошли к крылечку бабки Долетовой. Дверь в дом охранял амбарный замок, и Лёнька остановился у крыльца.
– Здесь тебе с нами не зайти, – сказал ему Кадило. – Обойди дом, там другая дверь. Я её изнутри открою.
Лёнька послушно затопал к другой двери, но вдруг резко остановился и обернулся – Кадила и Панамки на крылечке уже не было.
Дом бабки Долетовой разделялся на две половины – холодную и тёплую.
– Изба большая, – говорил Кадило, ставший вдруг очень степенным и домовитым, – всю отапливать накладно. Зимой, как ни крути, тесновато приходилось, зато летом жили по-барски: тута ещё всяких чуланчиков и подчуланчиков полно. А нынче моей бабке и тёплая изба велика, как дети-то по свету разъехались.
– А отчего разъехались? А что у вас в холодной? – сыпал вопросами Панамка.
Едва ли не впервые бездомный хохлик оказался в человеческом жилище и с жадностью набирался впечатлений.
– В холодной? Старьё разное за восемьдесят лет… И ещё кое-что, – Кадило помолчал. – Там у моей бабки тайник для предметов культа. Хотите поглядеть?
– Хотим! – за двоих ответил Панамка, которому всё было одинаково интересно.
Дверь в холодную была заперта аж на два замка – внутренний и навесной. Невесть откуда Кадило извлёк нужные ключи и при этом обронил непонятное:
– От нас не утаишь, нас не обманешь…
Все три больших окна в холодной половине были плотно завешены мешковиной и, судя по всему, не прозревали давным-давно. Внутри холодная скрывала несметное количество «старья», чем напомнила Леньке бабушкин чердак. Но множество икон, обветшалых книг в старинных переплётах, всевозможной церковной утвари придавало помещению такой несуразный вид и вызывало такие противоречивые ощущения, что сразу было ясно: холодная изба бабки Долетовой – единственная в своём роде.
– У-у-у, сколько икон! – прогудел Лёнька. Прежде он встречал столько лишь в музее.
– А зачем ей так много? И где она их взяла? – затараторил Панамка.
– Это со всех окрестных деревень добро, – ответил Кадило. – Как кто в город на жительство уезжает, так всё это бабке моей и тащит.
– Почему?
– Потому, что Катерина Долетова в нашем многогрешном краю первая в церкви прихожанка, чуть не святая – такую славу заимела.
– Как Егор Сеничев? – подсказал Лёнька, но Кадило скривился, словно от оскомины.
– Вот сравнил: один в небо кличет, а другой в землю тычет.
Мальчик окончательно запутался в характеристиках бабки Долетовой и беспомощно смотрел на Кадилу. Панамка наконец тоже замолчал и только без устали стрелял по сторонам глазами.
Кадило призадумался. Как настоящий хозяин дома он обязан был отвечать на вопросы гостей. В данном случае отвечать было не шибко приятно, однако что поделаешь… Лёнька всё-таки свой, уже много знает о Песках. Ну, пусть узнает ещё о бабке Долетовой. Если Кадило и проглядел что-то в жизни бабы Кати, не сумел что-то исправить – то, по крайней мере, он старался это сделать и не его вина, что все получилось не так, как хочется…
– Что, ознакомились с экспозицией? – отгоняя мрачные мысли, спросил Кадило. – Пошли теперь в тёплую избу, на действующие экспонаты посмотрим.
И в горнице бабки Долетовой первым делом бросались в глаза иконы на стенах и целый иконостас в углу. Перед ним темнела незажжённая лампадка. Рядом на полочке, завёрнутые в салфетку, лежали свечки, стояла бутылка с маслом для лампады. Ещё одну полку занимали книги – судя по названиям на корешках, божественные.
Железная бабкина кровать была заправлена как по линеечке и смахивала на белое изваяние у стены. И вообще всё у Долетовой в комнате было белое: скатерть на столе, занавески на окнах, чисто выбеленная печь. Лёнька, научившийся у домовых видеть в темноте, с немалым удивлением заметил, что в комнате нет ни фотографий, ни зеркал, никаких излюбленных деревенских украшений. Несколько подавленный этой белой пустотой, мальчик пытался представить, какая же в действительности бабка Долетова, но образ её никак не складывался…
