Ребенок начал поститься раньше, чем научился правильно разговаривать. Ему не было еще и четверти эпохи, как он уже стал воротить лицо от всех сладостей, пышных королевских яств, мясных блюд. Когда Жоанна впервые увидела, как малыш сосет кусок хлеба, запивая его стаканом простой воды, она подумала, что гувернантка по недосмотру забыла его покормить. Но лишь она глянула на стол, где стояла нетронутой рисовая каша да кувшин с молоком, посмеялась и пожала плечами. Впрочем, смеяться и пожимать плечами пришлось недолго. Ситуация повторилась не раз, не два и не три. Когда изумленный король спросил ребенка, чего он такого вкусного нашел в хлебе и воде, ответ из уст этого несмышленыша прозвучал как гром из весело играющей флейты.
Маленького Пьера начали таскать по врачам с подозрением, что у того явные аномалии в голове. Впрочем, оставалась еще мрачная надежда, что ребенок просто придуривается. И мрака в этой надежде оказалось куда больше, чем болезненного оптимизма. Одной лишь едой проблема не оканчивалась. Тот факт, что Пьер рос крайне молчаливым и замкнутым мальчиком, можно пропустить как совершенно незначительный. И даже его страсть к чтению Священного Манускрипта, пока не перешла разумные границы, только одобрялась родителями. Но вот как-то Эдвуру доложили, что его сын по две-три эллюсии подряд не встает с колен и читает Манускрипт вслух, в абсолютной темноте -- словом, бредит своей религией. Мальчик не вставал с колен до тех пор, пока острая боль в ногах сама не валила его на пол.
Примерно в том же возрасте начались проблемы с одеждой. Нарядить Пьера в пышные красивые платья, как подобает королевскому сыну, было пыткой как для него, так и для окружающих. Он тотчас сбрасывал их с себя и обволакивался в брэ и камизу, одеяние черни. А иногда и того хуже -- цеплял на себя настоящую дерюгу, какой постыдился бы и рядовой пьяница Нанта. Жоанна лупила его до посинения собственных ладоней. Кричала, долго ли он будет позорить короля. Рвала на его глазах весь этот шик обитателей помоек и насильно одевала его в дорогие платья. Пьер только тихо скулил и постоянно бормотал, что по своим грехам он недостоин носить богатую одежду.
Однажды, на праздник Великой Вселенской Ошибки (этот праздник был введен в память о том, что некогда Непознаваемый вместо того, чтобы уничтожить черновой вариант мироздания, по неосторожности бросил руны расслоенного пространства с его чертежами в круговорот реального времени, что фактически приравнивалось к рождению черной вселенной) король Эдвур дал богатый ужин, на который прибыли знатные люди из всех соседних миражей. Гости, воодушевленные знаменитым франзарским вином, по обыкновению своему, сначала понесли всякую высокопафосную ахинею, а затем, допив бокалы, возжелали узреть воочию сыновей великого короля. Желание пьяных послов в черной вселенной приравнивалось к велению самой судьбы. Перечить им было не просто опасно, а огнеопасно. Старший, Жерас, и так сидел за столом. Жоанна тут же послала за остальными братьями.
Лаудвиг прибыл красавец из красавцев. Аромат буйных духов опережал его на десяток шагов. С ним же, сверкая ожерельем, притащилась очередная его подружка. И все было хорошо, и все бы было замечательно... Но вот под своды пиршества вошел какой-то оборванец одетый чуть ли не в мешковину. Парфюмерией от него несло примерно той же, что от немытого несколько декад серва. Единственная мысль, которая могла возникнуть у присутствующих, очевидна: это какой-то нищий пришел просить подаяние. Кое-кто уже принялся расстегивать кошельки. Жоанна в ужасе закрыла глаза. Король побледнел и, казалось, похолодел изнутри. Язык у обоих даже под страхом быть вырванным не повернулся бы сказать: "
-- Ты звал меня, отец?
