Однажды свидетелем такой интермедии случайно стал Лаудвиг. Он хоть и сам пренебрежительно относился к своего младшому братцу, но обида за честь королевской династии даже сквозь хмельную голову ранила сердце. Он тут же доложил обо всем увиденном отцу. Король взревел от бешенства. Немедленно были посланы слуги, которые схватили шестерых люмпенских недоросткови приволокли их во дворец. То были пятеро мальчиков и одна рыжеволосая девочка. Эдвур, прежде чем их казнить, снизошел лишь до единственной фразы в их адрес: "
Каким-то образом сам Пьер узнал обо всей этой заварухе, прибежал к отцу и со слезами на глазах стал просить его о пощаде невинных детей. Он готов был вытерпеть сколько угодно ударов розгой, лишь бы по его вине не пострадали другие люди. И Эдвур проявил благоразумие -- настолько, насколько вообще может быть благоразумным железный беспощадный монарх его положения. Он ласково посмотрел на сына, на его провонявшуюся сермягу и выдвинул ультиматум: либо Пьер возвращается к нормальной жизни и никогда больше не опозорит себя такой одеждой, либо дети умрут, причем, по его вине...
В жизни юного подвижника это был мучительнейший выбор. Целую декаду он ходил хмурым как предвечная Тьма. Лицо бедняги окаменело от задумчивости. На лбу даже прорезались старческие морщины. Да, он принял решение, из-за которого вмиг постарел на целую эпоху. Вернее, он не принимал никакого решения. Он просто молча развернулся и пошел месить раствор.
Все шестеро детей тотчас были распяты. Их хрупкие, неокрепшие тела повисли между небом и землей. Черный мир перевернулся в их глазах. Ибо ноги, плененные гвоздями, упирались в твердые небеса, а по рукам в мутную из-за обильных слез бездну капала их горячая кровь. Они плакали, кричали, до последнего мгновения надеялись на чье-то милосердие, и до последнего вздоха не могли понять, за что с ними поступили так жестоко.
Пьер не видел эту казнь. Совсем раздавленный он воротил в большом корыте лишенный цвета и смысла раствор для скрепления кирпичей. Его пожизненная болезнь, ипохондрия, образовала в его душе такую беспросветную пустоту, что целую декаду он напоминал покойника. Ни с кем не разговаривал и почти ничего не ел. "
Столь незатейливая теософская экзегетика действовала на Пьера успокаивающе. И эти ядовито-слащавые помыслы -- они-то и спасли его от крайней грани отчаяния. А безжизненные тела крестьянских детей еще долго зияли во вселенской пустоте какими-то посмертными символами. И падающие капли крови, казалось, отсчитывали время. Только теперь капли уже были холодными, да текущее вместе с ними время тоже остыло, слегка заледенело и кое для кого остановилось навеки...
Был во дворце, пожалуй, единственный человек, который не то что одобрял -- внутренне преклонялся перед духовными подвигами королевского отпрыска. Имя его гадать долго не придется. Разумеется, это епископ Нельтон. Неуклонный адепт истинного вероисповедания, ревнитель собственной религии в той же степени, как и ненавистник всякой ереси -- короче, такой же фанатик как и Пьер. Двум столь авантажным личностям просто невозможно было не сблизиться. То есть, не совсем так... При людях епископ вынужден был принимать сторону короля: печально воздыхал о Пьере, покачивал головой, говорил, что мальчик не знает меры в самоистязании -- и говорил он это всегда не только со скрипом в голосе, но и в сердце. Ведь стоило только ему остаться с Пьером наедине, как он ласково прижимал его к себе, гладил голову и тихо шептал: "
Порой, закрывшись в опустевшем храме, они оба стояли на коленях и читали Священный Манускрипт. Глаза епископа Нельтона сквозь увеличительные стекла очков казались всегда расширенными и чему-то удивленные. И эти волшебные стекла в серебряной оправе увеличивали не только размер глаз, но и сияющую из них человеческую доброту.
