Затушив сигарету в пепельнице, к больничной койке Роберта подошел отец. Даже ровный загар не мог скрыть следов усталости на его лице.
– Роберт, – с печальной улыбкой сказал он, – пора тебе научиться быть более осторожным. По мужской линии ты у меня единственный наследник, второй, боюсь, уже не появится.
– Хорошо, папа, я буду очень осторожным.
Мать протестующе замахала на них рукой и плотно прижала трубку к уху.
– Спасибо. Не сочтите за труд, позвоните мне, если что-нибудь узнаете. – Она положила трубку. – Твоих лыж у них нет.
– Невероятно, – негромко произнес отец. – Чтобы взрослый мужчина бросил в снегу ребенка, похитив его лыжи!
– Попался бы он мне в руки, – с ненавистью бросила мать. – Всего на десять минут! Роберт, мальчик, постарайся вспомнить: он выглядел… он казался нормальным?
– В полном порядке, насколько я мог судить. Обыкновенным.
– Может, ты еще что-нибудь заметил? Напряги память, Роберт. Что-нибудь, что поможет разыскать его. Не ради нас, ты же понимаешь. Если в городке есть человек, который мог так поступить, необходимо, чтобы люди узнали о нем, пока с другими не произошло чего похуже…
– Мам! – В глазах Роберта появились слезы. – Я рассказал вам все, что было. Я не врал.
– Как звучал его голос, Роберт? Высоко? Низко? Говорил ли он как парижанин, как кто-нибудь из твоих учителей или…
– Ох… – коротко выдохнул он.
– Да? Что ты хотел сказать?
– Я разговаривал с ним на немецком. – Видимо, укол морфия заглушил не только боль, если Роберт вспомнил об этом лишь сейчас.
– Что значит на немецком?
– Я обратился к нему по-французски, но он не понял. Мы говорили на немецком.
Родители переглянулись, и мать участливо спросила:
– Он был настоящим немцем? Не швейцарским? Ведь ты понял бы разницу, правда?
– Конечно.
Когда приходили гости, отец любил пародировать французский выговор наезжавших из Берна друзей, мгновенно переходя на их же немецкий. Роберт никогда не жаловался на слух, а привитая дедом с бабкой любовь к литературе позволяла ему в школе целыми страницами декламировать Гете, Шиллера и Гейне.
– Да, мама, это был самый настоящий немец.
В больничной палате воцарилась тишина. Отец вновь подошел к окну, за которым плясал хоровод снежинок.
– Я так и знал, – спокойно сказал он, – что дело вовсе не в лыжах.
Победа осталась за отцом. Мать настаивала на том, чтобы обратиться в полицию, хотя в городок съехались не менее десятка тысяч любителей покататься с гор, и одному Богу известно, сколько среди них насчитывалось голубоглазых немцев. К тому же пять раз в день на вокзал приходил, а затем отправлялся набитый туристами поезд. Уверенный в том, что незнакомец уехал в тот же вечер, отец тем не менее ходил из бара в бар, пытаясь увидеть человека, соответствующего описанию Роберта. Обращение в полицию принесло бы, по его словам, только вред: стань случай с сыном достоянием общественности, как тут же раздался бы вой обывателей, возмущенных новым всплеском параноидальной склонности евреев к мании преследования.
– В Швейцарии полно нацистов всех национальностей, – раз за разом повторял мистер Розенталь в ходе длившегося неделю спора с супругой. – Зачем давать им еще один козырь? Чтобы они на каждом углу кричали «не ждите от евреев покоя»?
Мать, которой оставшиеся в Германии родственники время от времени слали тревожные письма, имела характер более твердый и любой ценой стремилась восстановить справедливость. Но, будучи женщиной умной, она довольно быстро поняла тщетность своих усилий. Четыре недели спустя, когда врачи разрешили Роберту двигаться, в машине «скорой помощи», которая должна была доставить их через Женеву в Париж, она, держа сына за руку, безжизненным голосом сказала:
– Скоро нам придется покинуть Европу. Не могу жить там, где подобные вещи сходят мерзавцам безнаказанно.
Позже, уже во время войны, после того как умер отец и они переехали в Америку, рассказ о голубоглазом немце услышал один из друзей Роберта, также неоднократно бывавший в Альпах. Дослушав его до конца, друг заявил, что почти наверняка знает, о ком шла речь. Вероятнее всего, предположил он, судьба свела Роберта с инструктором горнолыжного спорта из Гармиша, а может, Оберсдорфа или Фройденштадта, который возил пару состоятельных клиентов из Австрии с одной лыжной базы на другую. Имени инструктора приятель не знал, а когда в самом конце войны Роберту довелось побывать вместе с армией в Гармише, на лыжах там, конечно же, никто не катался.
И вот теперь этот человек стоял всего в трех футах от Роберта, чуть левее стройной итальянки, с холодным любопытством глядя прямо перед собой из-под белых, как у альбиноса, ресниц. Не узнавая. Ему было уже около пятидесяти, на холеном, несколько обрюзгшем лице с тонкими губами – выражение уверенности и силы.
