Я воин, сказал Корусан.
Никогда не задумывался, медленно произнес Эсториан, чем занимаются оленейцы в часы досуга. Ну конечно, спят. И едят, и пьют. Потом, наверное, фехтуют...
И охотятся, и точат мечи, и приводят в порядок доспехи...
И что еще? Корусан вновь взял в руку топаз. Его голос был холоден и спокоен.
Я умею читать. И писать, немного. Я неплохо пел, пока мой голос не стал ломаться. Теперь я хриплю, как простуженный ворон. Эсториан рассмеялся.
Не продолжай. Я думаю, тон твоего голоса стал ниже.
Он не такой глубокий, как ваш.
Мы северяне. Когда поет Айбуран, сотрясаются горы. Топаз исчез в складках черной одежды. Эсториан внутренне улыбнулся. Как странно меняется мир. Еще недавно он с отвращением и опаской поглядывал в сторону черных фигур. А теперь в этом мальчишке-оленейце он видит если не друга, то, во всяком случае, нормальное человеческое существо, со своими желаниями, суждениями и слабостями.
Ты совсем не спал прошлую ночь. И был моей тенью весь этот день. Ты не нуждаешься в отдыхе?
Я спал, пока вы были в Триумфальном дворе.
Ты следуешь за мной с тех пор, как я прибыл сюда, сказал Эсториан. Разве не так?
Вы видите больше, чем надо, ответил оленеец.
Так же, как и ты. Корусан обошел вокруг стола.
Это наша обязанность. Он сделал паузу, потом объяснил: Это почетно охранять императора. На этот пост посылают избранных. Я постарался стать избранным.
Зачем?
Чтобы понять, какой вы на самом деле.
И каким ты находишь меня?
Необычным.
То же самое говорит Галия. Корусан шевельнул бровью.
Она очень похожа на тебя. Высокородная асанианка. И, так же как ты, любит прятать лицо.
Она ваша наложница, сказал Корусан с оттенком презрения. А я ваш слуга.
Она говорит и думает так же, как ты. Разве в этом есть что-то оскорбительное?
Вы не асанианин, вам не понять.
Во мне достаточно вашей крови, чтобы стать тем, кто я есть. Но я всегда ненавидел в себе это. Я избегал зеркал, чтобы не видеть своих глаз, я прикрывал их, надевая сногсшибательные головные уборы. Я стыдился всего, что выдает во мне кровь Льва.
Теперь вам нечего стыдиться.
Нечего, подтвердил Эсториан, ибо я это я.
Вы император.
Ты ненавидишь меня за это?
Мне не за что вас любить. Эсториан, усмехнувшись, подошел к окну. Он зевнул и потянулся, с хрустом, сладко и широко, словно пытаясь раздвинуть стены покоев.
Ты тоже необычен, сказал он. Обворожительно необычен. И все время поучаешь меня. Могу ли я быть с тобой откровенным?
Император может делать все, что пожелает.
Император не может ничего. Он повернулся, волоча по полу хвосты мантий. Настроение его менялось, как небеса за окном. То солнце, то тучи, то глубокая ночь.
Годри умер, сказал он. Я должен был умереть. Но я жив. А солнце сияет по-прежнему. И тучи прыгают через горы. И река как ни в чем не бывало течет. Миру наплевать на то, что я называю себя хозяином всего этого, и на то, что мои подданные в любой момент могут швырнуть меня в грязь.
Или вознести до небес, сказал Корусан.
Ну да. Скорее они загонят меня в могилу. Ты тоже, наверное, этого хочешь?
Вам доставляет удовольствие себя изводить? Эсториан рассмеялся. Дурное настроение прошло.
Мне доставляет удовольствие, сказал он, мысль о том, как ты будешь дергаться, когда я придушу тебя во время сна.
В этом мы сойдемся, не остался в долгу Корусан. Эсториан взял дерзкого мальчишку за плечи и подтолкнул к двери.