Село Мансурове, от которого мы ждали особенных встреч с народным творчеством, к сожалению, не сохранило примечательных построек. До сих пор видны следы войны: оборванная цепь застройки улиц, места сожженных захватчиками домов, поросшие бурьяном. Лишь проселочные дороги напоминают о планировке когда-то большого села.
Мансурово расположено на перекрестке старого тракта с большаком на Петрово и проселком на деревню Воскресении. Ныне в селе застроен лишь проселок на Воскресенки. В направлении на Онуфриево и Петрово дома не сохранились. Они были сожжены в 41-м отступавшими фашистами. Сейчас мы уже не узнаем, сколько плотницких солнц погибло в огне. Только будут говорить нам по деревням старожилы, что в Сорокине было двадцать четыре двора, осталось четыре, в деревне Львове - двадцать шесть, сожгли двадцать два.
Обливали керосином. Мы видели кинохронику: солдат с канистрой за плечами, в руках шланг. Избы занимаются сразу. Еще бы, выдержанные сухие сосновые да еловые венцы! Солдат все делает быстро, автоматически. Лицо деловито. Выражения глаз за моментальным кадром мы не успели заметить. Впрочем, у всех в памяти лик фашизма.
Горели избы Подмосковья. Ставни, наличники, причелины... Погибали в огне, унося с собою не запечатленный на фотопленках образ плотницкого искусства. Остались единицы, уцелевшие чудом. И сейчас мы зримо представляли пылающие гневом глаза советского воина-плотника, стоящего в освобожденной деревне перед дымящимися развалинами. Та изба не им была рублена, не его хозяйка вешала на окнах вышитые занавески, но в гибели крестьянского жилища была ужасающая несправедливость, вызывающая ярость и жажду боя, имя которому подвиг.
Мы шли дальше, воскрешая тревожные образы 41-го года. Война ушла, оставив пепелища. Надо было строиться, жить. Мужчинам* пахать землю, женщинам рожать детей. Любили строиться на старых, искони выбранных местах. На месте пепелищ вырастали пахнущие свежей щепой новые срубы. Так было всегда, от набегов татар до коричневой чумы. Побеждала неистребимая жизнь. Еще краше вставали из пепла села.
В деревне Воскресении, в двух верстах от Мансурова, рубили избы в старых традициях: о трех красных окнах на улицу, крыши фронтоном на два ската или колпаком. Но ничто не проходит бесследно. Новые плотники уже не могли вернуть домам их былую красоту строительной логики. Остался на краю деревни под № 31 дом о четырех красных окнах. Остался как память о плотницком мастерстве.
По Тростенскому озеру гуляли волны. Отсюда, с высокого берега деревни Онуфриево, была видна лишь рябь, волновавшая озерную чашу. Вдали за озером на крутом холме угадывалась красивейшая усадьба Никольское-Гагарино, построенная русским зодчим И. Е. Старовым. Каких-нибудь девять километров, и можно бродить по аллеям усадебного парка, настраиваясь на элегический лад. Но и там в 41-м взорвана фашистами колокольня...
Не будем отвлекаться от старого Рузского тракта, ставшего сейчас для нас дорогой войны.
Мы пошли на Сафониху по упругому накату старинного большака. Леса обступили нас с двух сторон, будто стараясь укрыть тракт от праздного взора и не расплескать тишину заслуженного покоя. Но чу! Дневной соловей так звонко выдал коленце, что мы вздрогнули. И пошла щелкать и свистать невидимая птаха, не смущаясь неурочного времени. Звук этих трелей был сильным, чистым. Мы уже далеко отошли от соловьиного куста, а пичуга все щелкала и щелкала. И нам казалось, что кто-то звонко ударял палочкой по хрустальной вазе.
Тракт влек вперед. До Рузы по нашей карте выходило 20 километров. Так это же по прямой! А дорога на карте размашисто огибала лесные урочища, крутые увалы. И мы хотели достичь Рузы, не пропуская на пути ни одной дере-веньки. Словом, прошли мимо отошедшей на полверсты от тракта Сафонихи, положившись на интуицию: мол, вряд ли там будет что-либо примечательное. Может быть, оно и так, но вы, любезный читатель, если пойдете этой дорогой, исправьте наш огрех.
В следующей деревеньке Денисихе старых домов не было. До Петряихи мы шли пустынной дорогой. Эти девять километров были даны нам как бы для раздумья. Ни одного человека не встретили на пути. Только однажды выскочил на забытый тракт заяц-русак и долго сидел вдалеке, с любопытством взглядывая на нас.
Подходя к Петряихе, остановились, захваченные великолепным видом с увала на окрестные леса с вкраплением озерных блюдец. То ли Швейцария, то ли Карелия, а все-таки наше очаровательное Подмосковье с березняками, ельниками, сосновыми борами. Дали... Пронзительные голубые дали. Дали синеющие. Дали иссиня-черных зубчатых окоемов там, где небо сливается с землей. Вот на таких увалах стародавние путники восхищенно снимали шапки, благословляя пейзаж нерукотворный.
Остановились и мы, не столь сентиментальные люди XX столетия. Остановились передохнуть и осмотреться. И долго не могли покинуть этого места, наслаждаясь встречей с прекрасной землей...
