— Ты уже проснулась, дорогая? Слышал, ты кричала…
— Правда? — зевая и потягиваясь, спросила Диана.
— Да, — кивнул Альберт, даже не улыбнувшись. — Ты кричала: «Кирилл». И знаешь, я уже слышу это не в первый раз за прошедшую неделю. Ты где-то видела его? Вы встречались недавно? Он пристает к тебе? Преследует? Пытается связаться?..
Эти вопросы выбивали из колеи, Альберт сыпал ими как пулемет снарядами, похоже, даже не нуждаясь в ее ответах.
— Нет, папа, нет! — наконец, воскликнула Диана, схватившись за голову. — Мне просто приснился кошмар. Я не видела Кирилла уже очень давно, ты же знаешь.
— Честно? — Альберт смотрел на дочь с явным подозрением.
— Честно, — соврала Диана, смотря ему прямо в глаза.
— Ладно, тогда не будем больше об этом проходимце, — сказал он, присаживаясь на краешек постели. — Милая, я хочу, чтобы ты выбросила из головы все воспоминания о нем, он не достоин тебя. Мне бы очень хотелось, чтобы ты вышла замуж за приличного молодого человека из нашего круга… Как тебе, кстати, сын моего однокурсника? С тем, что я тебя познакомил в том ресторане, помнишь? Молод, красив, богат и, к тому же, имеет по отношению к тебе самые честные намерения. Он сам мне признался наедине, что был бы счастлив иметь такую жену, как ты. Да и мне этот брак был бы на руку, так как твоя свадьба с бизнесменом окончательно бы вытеснила из памяти всех моих знакомых то видео…
— Ну, пап… — недовольно протянула Диана.
— Он — отличная партия для тебя, так что подумай об этом, — мягко улыбнулся ей отец. Диана грустно опустила глаза, потому что понимала: папа действительно желает ей только добра. И он не хочет понимать, что она никогда не будет счастлива с мужчиной, если его не выбрало ее упрямое сердце.
***
Камилла засунула два пальца в рот и в очередной раз вызвала рвоту. Какие-то секунды неприятного чувства выворачивания наизнанку, и ее желудок свободен — двух упоительно сладких пирожных, только что съеденных в тайне от матери как не бывало. Она уже привыкла к этому странному чувству: когда еда лежит на столе, она кажется притягательной и аппетитной, но когда все это оказывается внутри, то напоминает камень. Особенно это касалось сладкого; всякий раз, когда Камилла съедала конфеты, мармеладки… Все то, что она так любила раньше, когда ей это было позволено, когда она была не актрисой, а просто маленькой счастливой девочкой… В такие моменты жгучие слезы и чувство вины накрывали ее с головой, и она бежала в туалет.
Услышав шорох за спиной, Камилла резко оглянулась и обмерла — дверь была открыта, а на пороге стояла мама и с отвращением взирала на нее с высоты своего роста.
— Мама… — всхлипывая и вытирая рот рукавом розовой кофточки, Камилла начала неуклюже подниматься с колен.
— Надеюсь, ты не беременна? — холодно посмотрела на нее Марина. — Мне совершенно не нужно, чтобы ты принесла мне в подоле.
— Мам, ты что, как ты могла такое подумать…
— Ладно, — Марина остановила дочь жестом руки. — Просто знай, что я такого не потерплю от тебя. Ты должна оправдать мои надежды. В тебе есть все задатки, чтобы стать лучшей из лучших. Кухня и выводок ребятишек — это убого, и это не для тебя. Не для нашей семьи.
Она развернулась и ушла, а Камилла еще долго стояла, не шевелясь, вперив взгляд в невидимую точку. Ее губы и руки дрожали, но она не могла разреветься, как было в детстве. Раньше все было просто и понятно, она была младшим ребенком в семье, которого все баловали, от которого в принципе ничего и не ждали. Просто любили и все. Но однажды ее жизнь изменилась: Юля, мамина гордость, которая была сногсшибательна по всем параметрам, умерла, Кирилл ушел из семьи, и у мамы осталась только она одна, Камилла, которая никогда не отличалась модельными данными. Она очень любила маму и не хотела ее разочаровывать, но с каждым годом требования Марины становились все нестерпимее. Многое в последнее время казалось Камилле гадким и тошнотворным, например, режиссер, который без конца пытался невзначай коснуться ее, остаться наедине, признаться в своих чувствах. «Я тебя ненавижу!» — хотелось крикнуть ей, но она не могла так поступить и лишиться роли, поэтому Камилла всячески избегала его, но с каждым днем делать это становилось все труднее и труднее. И сейчас… Мама сказала, что любовь и дети — это убожество, и это не для нее. «А что тогда для меня? — с горечью подумала Камилла, судорожно вздыхая. — Без конца худеть ради ролей? Всю жизнь терпеть приставания этого отвратительного мерзавца или кого-то другого? А если я бы хотела быть убогой и просто уехать отсюда навсегда… далеко-далеко и никогда не возвращаться… Почему мне отказано в простом человеческом счастье? Почему я не могу быть как все — женой и матерью?..»
— Потому что я не могу оставить маму, — шепотом ответила она сама себе. — Я — все, что у нее есть, и я никогда не разочарую ее.
