- Выругалась, - уменьшила децибелы Марь которая Пална, и почти благосклонно ответила. - Но! - выделила она. - Выругалась культурным русским языком. Какому вас и учу, студентов окаянных, на лекциях!
Паренек повинился. Очень благоразумно поступил, я бы на его месте тоже поспешила извиниться.
Внушительная женщина. Трепет наводит... пугающий. Ну прямо как трепет перед Агрономом...
Дама шагнула к пареньку, отвесила ему хорошую затрещину и велела занести, наконец, эшафот куда надо, указав на портьеру. Где-то я видела уже такой жест... ну да, на картине одной, с одним из русских царей... или цариц, не помню. Но жест в точь-точь такой же!
Внушительная дама волей судьбы развернулась к нам.
...А очки у нее напоминали глаза японца - их края также изгибались вверх. Признаю, лицо женщины было очень даже красиво. Пусть оно и неправильное, но все равно - красивое. И такое... дышащее материнской суровостью. За стеклами очков - сталь и... приговор.
Я сглотнула и, не осознавая что делаю, сделала шаг назад, уперлась в спасительного Лешу и вжалась в него со всей дури, на ощупь ища его руку. Рука была нащупана и крепко сжата. А когда я пугаюсь, сжимаю ого-го как.
- Это еще что?! - заорала, переплюнув пароходную сирену, Марь Пална, указывая на нас. Еще никогда в жизни мне не хотелось так сильно заделаться еще ниже и неприметнее. Желательнее, сантиметра эдак под три, и спрятаться за брючину Леши.
- А! Марь Платоновна, - натужно откликнулся Сема, который как раз занял место ушедшей девушки-парня, и приподнял край эшафота, - я же предупреждал, что к нам на репетицию придет мой друг.
Мы с Лешей были просканированы дородной дамой с суровым взглядом. Ей бы следователем работать, подозреваемых допрашивать...
- Это баранистый который? - уточнила Марь, к отчеству которой прибавилась дополнительная буква. Леша скрипнул зубами. Ага, этот звук я тоже ни с чем не перепутаю. Лежик в детстве забавился и с неделю зубами скрипел... пока у него зуб не выпал. Жаль что не коренной.
- Нет, не он, - мстительно сдал Сема, ухмыляясь. - Девушка. Ее зовут Соня и мы с ней знакомы с детства.
Сканер еще раз прошелся по мне.
- Друг, значит? - с подозрением переспросила Марь Платоновна. Только это был риторический вопрос.
- Друг, - Леша не дал высказаться раскрывшему рот Семену, - и только он. Соня моя девушка, - доброжелательным тоном - это на который покупаются все люди без исключения - сказал он, делая акцент на "моя" и приобнимая одной рукой мои плечи. Другую его руку я продолжала сжимать. Опомнилась, разжала пальцы. Мне показалось, или парень облегченно выдохнул?
И только после этого вспыхнула.
Сталь в глазах Марь Платоновны несколько смягчилась. Предположу, что покорил суровую женщину безотказным средством в виде улыбки.
Сема отвернулся, кивнул "соседу" по несчастью и потащил эшафот за занавес.
- Вот оно как, - не только глаза Марь Павловны смягчились, но и голос стал бархатистым. Она даже улыбнулась. - Друзьям, как и зрителям, мы всегда рады! Давайте, дуйте, дети, в зал и там размещайтесь, мы скоро начнем.
Я даже не обиделась на "ребенка", засмотревшись на преобразование суровой дамы в заботливую, улыбающуюся матушку. Таких еще мировыми называют, потому что они любят вокруг себя всех, кто подходит под критерий "от нуля до двадцати пяти" и называет их детьми/детишками/ребятками - нужно подчеркнуть. Преображение потрясло не меньше, чем первое впечатление. А я думала, что его ничем не переплюнуть...
Рука Леши с плеча скользнула ниже, сжала мою ладонь и потянула в сторону. Я повернулась - парень спустился со ступенек и терпеливо ждал, когда я сделаю тоже самое.
- А-а... у-ы-ы... - сбивчиво протянула я, теряясь в многообразии слов и смысла, который хочу в этих словах выразить. Решила прибегнуть к безотказным жестам: ткнула в место в занавесе, где скрылись сначала девушка-парень, а потом и "носильщики", затем в сторону, куда продолжал настойчиво, но мягко тянуть Леша и состроила на лице крайнее непонимание.
- Да-да, выход в зал там, - безошибочно угадала Марь Платоновна и поспешила меня успокоить.
- А-а-а... - успокоилась я и позволила парню себя увести.
Боже, что только она обо мне подумала?! Наверное, приняла за сумасшедшую... Какой кошмар, как же стыдно!
Занавес, которого на несколько секунд коснулся Леша, отводя тяжелую ткань в сторону и пропуская меня вперед, озарилась цветом. Темно-бардовым - благородный, нисколько не вызывающий цвет. Здесь, на сцене, он только подчеркивал парадность, можно даже сказать - помпезность зала.
