Фёдор Севастьянович закинул ногу в сапоге на край ямы, опёрся на лопату, поднатужился, но недостало силы подняться наверх. Илья подскочил, протянул руку, помог и тут же проворно подался прочь.
- Верхнюю одежду надо снять, - сказал Данилову Москанин с какой-то профессиональной мягкостью, словно доктор больному.
Фёдор Севастьянович расстегнул поддёвку, которую тотчас взял красногвардеец, другой велел:
- И пинжак снимай!
Данилов остался в холщовой рубахе, опоясанной синим ремешком, под мышками проступал пот тёмными полукружьями.
- Сапоги снимите, - совсем тихо приказал Москанин.
Фёдор Севастьянович, стоя на одной ноге, согнув в колене вторую, попытался стащить с неё сапог, но не смог и тогда сел прямо в грязь и разулся.
- Бейте! - выдохнул и свесил голову.
- Нет, надо встать! - приказал со спокойной строгостью человек в пальто, держа руку в кармане.
Данилов упёрся рукой в слякотную землю, другую руку вскинул, вытянул и с усилием поднялся на ноги в шерстяных носках.
- Повернитесь спиной!
Он, переступив по грязи, повернулся, руки повисли. Пола рубахи, штаны были в липкой грязи. Москанин вынул из кармана пальто руку с наганом, отработанным движением согнув её в локте и подняв, выстрелил Данилову в затылок. Голова дрогнула, Данилов повалился назад - командир принял его на вскинутое колено и согнутую в локте руку с револьвером, подхватил и другой рукой, с силой толкнул тело снизу, приподнимая, и опрокинул в яму.
Пряча наган в глубокий карман, увидел, что пальто выпачкано грязью: лицо выразило недовольство.
Он посмотрел на троих своих, на Илью и Маркела, сказал:
- Возьмите ещё лопаты, заройте поскорее!
И пошёл распоряжаться подготовкой к отъезду. Давеча его люди, как он велел, отрубили головы двум последним гусям, отдали Марии ощипывать.
По двору туда-сюда ходили деловитые красногвардейцы, кто запрягал лошадей, кто насыпал зерно в мешки, укладывал на сани. Когда обоз отправился на станцию, на кухне в двух котлах доваривались гуси с лапшой, картошкой, морковью и луком. С Москаниным в горнице собрались десяток его людей, были тут Маркел и Илья. Мария помогла расставить посуду, ушла и где-то спряталась. Каждый до краёв налил себе тарелку густым жирным супом, ели так, что за ушами трещало. Лев Павлович объел гусиную ножку и крыло. Едоки прибрали и три сковороды жареных гусиных яиц, напились молока.
- Товарищи, время! - произнёс командир, и красногвардейцы, вытирая руками рты, повалили из дома.
Он во дворе, стоя около своей лошади, прощался с Маркелом, Ильёй и Марией, которую велел найти и привести.
- Дом принадлежит вам троим! - объявил он. - Живите хорошо, вы работаете на себя.
Затем обратился к Илье Обрееву:
- После сева вам надо вступить в Красную гвардию.
- А как же! Получил - надо и послужить! - тот бодрым голосом, всем видом выразил истовую готовность.
Командир пожал ему руку, перевёл взгляд на Маркела:
- Сколько тебе лет?
- Семнадцать.
- Тебе тоже надо вступить.
Маркел смущённо сказал:
- Я хочу под вашу команду.
- Это у тебя от незрелости - служат не человеку, а идее всемирного могущества! - Москанин сжал руку парня и вдруг вспомнил: - А то, что было сделано с вашим бывшим хозяином, - это мера целесообразности! - он отчётливо повторил трудное слово: - целесообразности!
Вдевая ногу в стремя, на миг обернулся:
- Гляди на маяк!
И сев в седло, выехал на улицу, где собрался его отряд, дабы двинуться в ещё не освоенные красными места Оренбуржья.
Новым хозяевам были оставлены зерно на семена и на прокорм, две лошади, корова, пара овец с бараном. Погреб был полон картошки, другого овоща, вдоволь осталось всяких солений, варенья.
13
Солнце сползло низко, став будто больше, но утратив острую яркость. Маркел пошёл было с Ильёй к флигельку, где была заперта Софья Ивановна, но отстал. Обреев открыл дверь - его бывшая хозяйка, услышавшая шаги и поворот ключа в замке, уже стояла у порога, всмотрелась в глаза парня, хотела спросить, но перехватило дух. Он сказал:
- Они сделали...
- Где? где?.. - она выбежала из флигелька и поворачивалась, озирая двор.
Илья движением руки позвал её за собой, направился за хлев. К забору снаружи подходили знакомые, несколько человек были уже во дворе. Софья Ивановна перед засыпанной ямой охнула, схватилась за голову:
- Боже! Боже! Господи-и...
Прибежавшая Мария принесла шубу, вместе с Ильёй надела её на вдову. Та стенала, причитала, пришедшие знакомые селянки и Мария держали её под руки.
- Откопайте! - закричала Софья Ивановна, рыдая: - Надо на кладбище похоронить!
Один из селян в такой же поддёвке, в какой ходил Фёдор Севастьянович, но в новой, понуро сказал:
- А отвечать?
- Да они ж все ушли! - упрекающе бросила нестарая коренастая селянка в пуховом платке.
- Другие ихние придут - наши же им и донесут, - сказал селянин, и его поддержали второй и третий.
- Отро-ойте! - кричала вдова, с плачем закидывала голову. - Ми-и-ленькие! - хватала Илью за предплечья, нашла взглядом Маркела, подалась к нему: - Он тебе вместо отца был!
