Первым за ним шагнул, припадая на ногу, парень, с которым Маркел в своё время учился в Саврухе в школе. Потоптавшись, переступили порог ещё несколько новобранцев. Маркелу жаловаться было не на что, пришёл он из любопытства и теперь поджидал, что расскажут побывавшие на приёме. Один за другим выходили недовольные: они говорили доктору, что "грудь от хрипа разрывается", а он, по их словам, послушал через трубочку и пригрозил наказанием за выдумку. Одному новобранцу, однако же, велел скорее возвращаться в Савруху, но не из-за хрипа.
- Гляжу, чего-то он мне в глаз взырился, потом в другой, велел пальцем веко задрать на том и на другом. Говорит: "Белок жёлтый в обоих! Высунь язык!" Я высунул, а он: "И язык снизу жёлтый. У тебя желтуха!" - передавал парень слова доктора. - Велел: "Чтобы на других не переходила, удались откуда пришёл!" - отпущенный радостно добавил: - А ведь правда тошно мне! - и пошёл в избу за пожитками, чтобы поспеть до темноты вернуться в Савруху.
Вышедший от доктора мужик с изумлением и восторгом объявил о хромавшем парне:
- У него вынул из ноги вот таких два корня!
Мужик выставлял указательный палец, другим пальцем отмечая половину его длины. Маркел и другие пошли смотреть хромого. В освобождённом от парт классе стояли заправленные кровати, здесь было до духоты натоплено. Парень в нательной рубахе, в подштанниках лежал на койке, согнув в колене одну ногу и задрав на неё другую, с забинтованной ступнёй. Он, самодовольно улыбаясь, рассказал так, как говорят о каком-то вдруг открывшемся достоинстве:
- У меня в подошве две корневых мозоли сидели, ступишь на ногу - хоть ори! Доктор струментом их выколупал, дырки остались - по спичке уйдёт!
- Вот бы поглядеть! - с острым интересом сказал один из слушавших.
- Не, такое не для показа, - глубокомысленно произнёс лишённый мозолей, с важностью глядя на свою забинтованную ступню и шевеля ею.
Его спросили: чай, теперь домой отпустят? Он скис.
- Ага! На подводу солому постелят и отвезут, - произнёс насмешливо-угрюмо, сухо добавил: - Доктор сказал, послезавтра, мол, будешь бегать - семью собаками не догнать!
Санитар принёс ему котелок каши из столовой, и новобранцы тотчас пошли туда. В доме священника три комнаты были заставлены столами, в кухне повар накладывал каждому в котелок пшённую кашу, выдавал кусок чёрного хлеба и пять сваренных в кожуре картошек, посыпав их крупной солью. Никто досыта не наелся, одни принялись за взятую из дома шамовку, другие решили её приберечь. Мария дала Маркелу с собой десяток варёных яиц, сливочного масла, творогу. Он рассудил, что масло испортится, и съел его с хлебом, немного погодя съел и творог. У бабы, в чьей избе поселили его и ещё троих, выпросили по кружке кипятка. Маркела угнетало, что он покамест не вооружён: если нет внушающего страх вида, то не может быть и тона, нужного для обращения с презренными сусликами.
Вскоре недалеко от села Борового встала артиллерийская батарея. Маркела под началом красноармейца отрядили туда сопровождать реквизированных лошадей. С детства приученный к уходу за лошадьми, он быстро показал себя толковым в этом деле. Его, переодетого в шинель и в солдатские шаровары, определили ездовым в обоз пехотного полка, которому была придана батарея, дали оружие: устаревшую однозарядную французскую винтовку "гра", её штык имел деревянную рукоятку и крепился к стволу справа. Маркел расспросил знающих солдат, как винтовку разбирать, чистить.
Красные двигались к Оренбургу, в котором держал ставку атаман Дутов. Налегла зима с затяжными ранними вьюгами, с кусачими, при матовом солнце, морозами, когда оброненные конские яблоки курились парком; изо дня в день Неделяев правил лошадьми, сидя на облучке тяжело гружённых саней, и выстрелить в противника ему не доводилось.
Временами где-то впереди распалялась ружейная перестрелка, пулемёты размеренно частили отчётливым густо-негромким: та-та-та... Маркелу из обоза были видны пушки своей батареи - как они, тяжко и крепко рявкнув, одёргивались назад, - затем вдалеке, в занятой белыми деревне, подскакивали тёмные фонтанчики.
Было перед сумерками, длинная вереница саней словно пристыла к белому полю возле заснеженных стогов, впереди батарея выезжала на позицию на взгорок, и вдруг из-за него понёсся ноющий с шуршаньем звук, и шагах в двухстах справа от Маркела рвануло не то чтобы очень громко, но небывало страшно. Парень кинулся с саней влево, вдавился в снег за ними, а в воздухе опять заныло, стремительно приближаясь и шурша, и ударило в поле теперь по эту сторону, но неблизко. Лошади рванулись - ездовой, не помня себя, вскочил, ухватил вожжи и каким-то чудом осадил запряжку. Другие ездовые тоже яростно-отчаянно дёргали вожжи, орали на лошадей, осаживая их, мотали головами с перекошенными лицами, полоумными глазами.
Третий снаряд разорвался ближе к батарее, её пушки стали отвечать, потом смолкли, и стало тихо. Ездовой из давно служивших крикнул другим:
- А вы думали - конец света будет?!
