Мимо одно за другим проползали, пробегали на четвереньках безликие, безгласые монстры.
Конрад лежал и не смел даже сделать лишнего вдоха.
Когда последний из безликих ушел вперед, Конрад вылез из-под источающего зловоние тела и вонзил нож под нижнюю челюсть убитого, делая первый надрез.
Так Конрад де Фер первый раз в жизни надругался над телом убитого врага.
Конрад сорвал с иаджуджа лицо и скальп. От липкого прикосновения кровавой кожи его мутило. В нос бил запах свежей крови и мяса.
И речи не шло о том, что бы присоединиться к одной из сторон. Кожелицые мгновенно опознают его как чужака. Но теперь у него была личина для жизни в Пустоши. Конрад раздел убитого. Его верно послужившая одежда была брошена в траву. Через некоторое время он выглядел как Кожелицый Старого Завета. Вблизи можно было бы разглядеть, что у него на месте нос и губы, но кто в Пустоши посмеет глядеть не то, что под маску, а просто в глаза Кожелицему, особенно если тот огромного роста и силы?
В лагере воцарился кровавый хаос, резня и грабеж. Застав соплеменников врасплох воины Старого Завета кромсали их направо и налево, пользуясь сонным, беспомощным состоянием большинства, которое было пьяно и утомлено ночными бдениями.
Конрад прошел через лагерь, оставляя за собой сплошную полосу опустошения. Он рубил, резал и колол, не обращая внимания то, к какому клану принадлежит его враг. Запах крови был нестерпим. Он сводил с ума. Видимо с кожей убитого Конрад приобрел и часть кровожадности иаджуджа. Эта мысль испугала его. Навстречу то и дело выскакивали из шатров или вываливались будто бы из ниоткуда вооруженные, истошно орущие Кожелицые. Конрад рубил их наотмашь. Он прорвался к стойлам для животных. Это были и не лошади и не верблюды, а неведомые твари, больше похожие на исполинских козлов. Конрад схватил за гриву самого крупного, такого, что бы смог унести его. Зверь ревел, бил копытами, но де Фер не зря считался одним из лучших всадников во всей Империи. Несколько страшных ударов рукоятью меча, от которых у козлорогого скакуна помутилось в голове и стали подкашиваться ноги, смирили буйный нрав животного. Конрад выволочил упирающегося, оглушенного зверя из-за ограды. Саму ограду они во время борьбы в нескольких местах сломали и опрокинули, и теперь животные с отвратительным ревом стали разбегаться во все стороны, наводя еще больше хаоса в рядах сражающихся.
Конрад за рога пригнул голову зверя к земле и еще раз ударил его в ухо. Козлорог в последний раз дернулся и как будто затих, смиряясь с силой, большей, чем его собственная.
Конрад заставил животное лечь - он видел, как это проделывали Кожелицые, закрепил на спине козлорогого седло, как мог, взнуздал свирепо лязгающего огромными зубами зверя. Всякую попытку сопротивления Даннаец вновь и вновь гасил тяжелыми ударами. Голова размером больше лошадиной, украшенная трехфутовыми кривыми рогами, моталась со стороны в сторону.
Конрад взобрался на спину зверя. Тот вскочил, яростно забил ногами, стал то становиться на дыбы, то взбыркивать задними ногами, стараясь сбросить непрошенного всадника.
Конрад держался на спине скакуна как влитой. В свое время он довольно объездил диких жеребцов из Нижней Васкании, так что удивить его сноровистым зверем было трудно. Вот огромные рога, которыми "конь" пытался сбросить его со спины были внове. Вокруг кипел бой, никто не обращал на них внимания. Конрад сумел, наконец, смирить сопротивление зверя, до крови раздирая ему пасть удилами, непрерывно осыпая голову ударами.
Среди зарева пожара (там и здесь воины Старого Завета поджигали палатки и телеги врага), среди отчаянно сражающихся друг с другом Кожелицых, Конрад де Фер сумел подчинить себе чужого скакуна.
Он вырвался из лагеря, топча иаджудж раздвоенными копытами козлорогого, рубя с седла своим длинным тяжелым мечом.
На открытой местности Даннаец, захлебываясь ударившим в рот свежим ночным воздухом, погнал монстра на Восток, к начинающему алеть горизонту.
Он гнал зверя, пока тот не стал дышать с тяжелым хрипом, а стан Кожелицых остался где-то далеко, не меньше чем в пяти милях позади.
Когда позже Конрада спрашивали о самых прекрасных впечатлениях в его жизни, он не без внутренней борьбы, называл эту безумную скачку на восход, под угасающими звездами Пустоши, на звере, чья сила и выносливость превосходила все мыслимое и немыслимое.
Будь Конрад чуть менее умелым наездником, он бы дюжину раз погиб, выпав из седла на скаку, разбился вдребезги о каменистую землю. Но Конрад держался крепко. Мимо проносились острые как ножи скалы, обнаженные ребра земли, из-под копыт козлорогого скакуна летели мелкие камни. В предрассветной мгле Пустошь жила своей жуткой, невероятной жизнью. Скачку Конрада сопровождал вой, свист, уханье и плач тварей, которые жили среди песка и камней, в низкорослых перелесках и жестких колючих кустарниках. Чьи-то крылья прохлопали в воздухе около его лица. Чьи-то глаза горели в темноте, на уровне его глаз.
Восторг, охвативший Конрада, был столь силен, что ему теснило в груди, он будто забывал сделать следующий вдох.
