Я был готов запретить подобное строго-настрого и приказать привести комнату в порядок, однако, едва открыв рот, решил промолчать. Не затем же, чтоб выхватить у него из-под носа удачу – если, это, конечно, можно считать удачей – я воротился на Урд! В этот миг трактирщик любил меня, как отец любит сына, неосознанно, бескорыстно, так вправе ли был я чинить ему зло?
– Гости вчера много о чем говорили. Ты ведь, сьер, надо думать, не знаешь, что стряслось после того, как ты вернул злосчастного Заму к жизни?
– Расскажи, – попросил я.
Когда мы вернулись вниз, я твердо сказал, что за постой и все прочее заплачу, хотя брать с меня деньги трактирщик не желал ни в какую.
– Вчерашний ужин для этой женщины и для меня. Ночлег для нас с Замой. Два орихалька за дверь, два за стену, два за кровать, два за ставни. Нынешний завтрак для нас с Замой. Ночлег и завтрак для этой женщины припиши к счету капитана Гаделина и подсчитай, сколько с меня следует.
Трактирщик, вооружившись брызжущим, изрядно изжеванным пером, покорно взялся за дело и вскоре составил на клочке бурой бумаги счет по всем пунктам, а затем отсчитал и сложил аккуратными столбиками мою сдачу – серебро, медь и бронзу.
– Не многовато ли? – усомнился я. – Может, ты обсчитался?
– В моем заведении цены для всех одинаковы, сьер. Мы гостю в карман не глядим – берем только то, что с него причитается… хотя с тебя я бы вовсе платы брать не хотел.
С Гаделином он рассчитался куда быстрее, и все мы вчетвером двинулись в путь. Пожалуй, ни по одному из трактиров, гостиниц, постоялых дворов, где мне доводилось заночевать, я не скучаю так же, как по «Тройной Ухе» с ее сытной, вкусной едой, достойным вином и, конечно, гостями – честными речными тружениками. Нередко мечтаю я вернуться туда и, возможно, еще вернусь. Вне всяких сомнений, на помощь нам, когда Зама принялся рубить дверь, примчалось куда больше постояльцев, чем следовало ожидать, и мне хотелось бы думать, что одним (а может, даже несколькими) из них был я сам. Порой мне действительно кажется, будто той ночью в пляшущих отсветах свечей мелькнуло и мое собственное лицо.
Но, как бы там ни было, выходя за порог, навстречу утренней свежести, я ни о чем подобном не думал. Снаружи давным-давно рассвело. По улицам, грохоча на ухабах, катили телеги, а спешившие на рынок домохозяйки в платках да косынках останавливались и подолгу глазели нам вслед. По небу с утробным ревом пронесся флайер наподобие огромной саранчи. Я провожал его взглядом, пока он не скрылся из виду: на меня словно бы вновь дохнуло тем странным ветром, поднятым пентадактилями, атаковавшими нашу кавалерию в Орифии.
– Теперь их нечасто увидишь, сьер, – резко, на грани грубости, в которой я еще не привык узнавать почтение, заметил Гаделин. – Большей части уже не взлететь.
Я признался, что подобных флайеров не видел еще никогда.
Едва мы свернули за угол, перед нами открылся великолепный вид с вершины холма: причальная стенка из темного камня, возле нее множество лодок и кораблей, за ними поблескивает в лучах солнца широкий Гьёлль, а дальний берег его теряется в мерцающей дымке тумана.
– Должно быть, мы гораздо ниже Тракса, – сказал я Бургундофаре, на миг перепутав ее с Гунни, которой успел кое-что рассказать о Траксе.
Бургундофара, с улыбкой повернувшись ко мне, попыталась взять меня под руку.
– До Тракса отсюда ходу не меньше недели, если только ветер все время не будет попутным, – отвечал Гаделин, – да и опаснее там, надо заметить. Не ожидал, что ты слышал о такой глуши.
К причалам мы подошли в сопровождении изрядной толпы. Державшиеся поодаль, зеваки о чем-то шептались между собой, тыча пальцами в нашу с Замой сторону. Бургундофара прикрикнула на них – отвяжитесь-де, однако ее не послушались, и тогда она обратилась с просьбой прогнать их ко мне.
– Зачем? – удивился я. – Все равно скоро отчалим.
Какая-то старуха, с криком подбежав к Заме, обняла его. Зама заулыбался: очевидно, старуха не желала ему зла. Вскоре, увидев, как он кивнул в ответ на ее расспросы, все ли с ним хорошо, я спросил, кем она ему доводится, не бабкой ли?
Старуха неловко, на простонародный манер отвесила мне поклон.
– О нет, сьер, нет. Но бабку его я когда-то знавала, и всех детей ее помню, а когда услышала, что Зама погиб, во мне самой будто бы что-то такое умерло вместе с ним.
– Так оно и бывает, – согласно кивнул я.
Тут к нам подбежали матросы за сарцинами с багажом, и я сообразил, что, отвлекшись на Заму со старухой, даже мельком не взглянул на корабль Гаделина. Впрочем, с кораблями мне везло всю жизнь: его «Алкиона» оказалось шебекой, довольно ладной и ходкой на вид.
Гаделин, успевший подняться на борт, призывно замахал нам рукой, однако старуха никак не желала расстаться с Замой. Из глаз ее хлынули слезы.
– Не плачь, Мафальда, – сказал Зама, утирая ей щеку.
То были единственные его слова.
