Квад стоял пред ним, глядя на круглую дверь. И был он пуст и потерян во тьме собственных дум. А над головой повелителя Ирия уже смыкались темные тучи. Летний гром грозил жителям рая ненастьем. На берегах торопливо сбрасывали крылья, оборачивались людьми и торопились спрятаться в теплых уютных домах. Те же, кто птичий облик предпочитал людской плоти, искали себе сухой кров.
— Понятно. Лучше б вы дома посидели! — нахохлился сокол, торопясь за хозяином в башню, к огню.
В раз помрачневшая комната показалась такой сырой, что к слезам Элишки добавился и насморк. Как маленькая девчонка, она забилась в угол рядом с кроватью и разревелась надрывно, горько.
А на полу валялась изорванная тряпка, которая некогда была любимым плащом, сшитым собственными руками. Элишка вообще мечтала сжечь эту пакость, чтобы огонь уничтожил не только ткань, но и воспоминания о дне, когда ей преподнесли самый жестокий урок.
Черная башня, непривычно тихая, хранила молчание, которое не нарушалось ни криками птиц (опасающихся летать вокруг черного пика), ни заливистым смехом или сказками, песнями одной белокурой девушки. В полной тиши лишь слышен был мерный разговор двух сторожил рая, разместившихся за столом в хранилище душ.
— Непривычно как-то, — передернул плечами Борис Васильевич. — Аж мурашки по коже. Аж мурашки от этой тишины!
— А ты спой, Борис Васильевич! — усмехнулась Пелагея, налив в блюдце горячего чая, и сдула пар.
— Эт тогда не чай пить надо! А настойку на хмеле! — сощурился он.
— А чай тебе, значит, не угодил! — хмыкнула женщина. — Рассказывай, сплетница наша, что там приключилось?
— Кто это тут сплетница! Я к твоему ведому, сокол, а не сорока! Да и не знаю я. Ибо не делилися они со мной. Прилетели оба пришибленные какие-то. Одна нос из своей коморки не показывает, второй, как туча грозная сидит на крыше или в покоях запирается, да пишет, пишет что-то. Сказитель!
Борис Васильевич с большим удовольствием уничтожал приготовленные женщиной сладости, жалуясь на хозяина.
— Вкусно-то как! — хвалил он. — И когда только успеваешь, и прясть, и готовить, и с душами разбираться!.. — Меж словом нахвалил нянюшку сокол-мужчина. — В общем, заметил я, что руку он повредил где-то. Представляешь? Прилетели, она — к себе в комнату спряталась, а он — стоит, главное, смотрю — а у него рука правая в царапинах, даже какие-то щепки из ран торчат…
Пелагея чуть чай на себя не опрокинула. Владарь во все века считался существом вечным, не подвластным никому и ничему, кроме своего долга.
— Он рукой так дернул, — повторил движение владаря Борис Васильевич. — Щепки разлетелись, раны затянулись… Впервые такое видел!
— Выходит, в том мире его беда ждет! — с долей страха осознала нянюшка, и сердце ее кольнула боль.
— Та не! Думаю, то он сам себе от дурной головы вавку сделал!
— Это как? — нахмурилась Пелагея.
— А не скажу. Но если у мужика в голове вавка есть, то тут только сама вавка все исправить может. — Туманно объяснил Борис Васильевич и, чтобы не вдаваться в подробности о том, кто такая Вавка, где она живет, принялся нахваливать угощения.
А Пелагею все не покидало дурное ощущение, и весь тот день она посылала мольбы во все миры разом, чтобы силы Вселенной собрались, и сделали владаря сильным, не подвластным горестям и напастям… ну и пресловутую вавку вылечили.
Квад впервые коротал время не за книгой, и, не любуясь небесами, но при том, стоял у окна. Он следил, как маленькая тонкая фигурка, кутаясь в платок, идет по глади озера к берегу, в который раз стараясь сбежать из замка. Верный ястреб тенью скользил в потоках воздуха над ней, сопровождая маленькую хозяйку.
С некоторых пор, владарю в голову стала приходить одна неприятная мысль, которую он записал на листе бумаге:
«Аглая, Аглу… Я чуть было не потерял ее — твой драгоценный подарок, часть тебя… Кажется, зря ты вручила мне свой маленький дар, свою дочь. Вначале, я думал, что эта ноша не по мне, что это мое наказание. Не понимая, как с ней обращаться, я постепенно научился говорить с ней, слушать ее, заботиться о ней, понимать, чего она хочет. Но, наверное, я не способен защитить ее так, как того хотела ты. Когда я должен был сделать это, пришел другой, и у него получилось лучше. Сейчас, глядя на нее, я все больше нахожу в ней твоих черт. Вы обе умеете любить и знаете что-то, о чем не ведаю даже я — тот, кто рожден раньше всего и всех в десяти мирах! Хуже всего то, что я вижу еще одну твою черту — вам обеим здесь душно, вы будто задыхаетесь взаперти. Совсем скоро настанет время, и ей тоже захочется улететь… Как тебе, когда я был вынужден запереть тебя. Прости. Мне не стоило тогда так поступать с тобой. Надо было дать тебе свободу… Судьба, все равно, расставила все на свои места. И ты не примешь моих извинений, потому что тебя нет… И я не смогу тебя вернуть…»
