Александр Леонидович Скородумов, работавший со Страховым уже два года, знал о настоящей цели, которую преследует его клиент, каждый раз приходя на терапию. Однако ускорить процесс размораживания чувств и возвращения утерянных фрагментов памяти он никак не мог и, конечно, мало верил в возможность подобного результата. Еще с момента консультации, на которую по рекомендации пришел Евгений, он решил помочь молодому человеку справится с психоэмоциональной травмой, возникшей в результате трагической потери отца. Скородумов видел в стратегиях поведения Страхова отголоски не прожитых обид и гнева, знал, что многое из его прошлого вызывает у него душевную боль, но больше всего психотерапевта интересовало тотальное чувство вины, которое его клиент тщательно, но безуспешно скрывал. От сессии к сессии Скородумов терпеливо ждал, когда психика Страхова будет готова к тому, чтобы открыться для более глубокой проработки. Его методы когнитивной терапии предполагали работу с частями через телесную память или арт-терапию. Когда он попросил Страхова почувствовать, где в теле страх, который он испытывает при мыслях о детской смерти, он ответил, что чувствует жжение в середине грудины, в том месте, где обычно висит крестик. Сам страх выглядел, как желтый скользкий комок, но когда они вынули его из груди, он превратился в железную палицу, бессмысленно карающую всех и вся. В конце сессии Скородумов сделал несколько записей в свой блокнот о том, что пациент не может найти жизненную опору, находится в страхах и имеет не выраженные претензии к устройству мира и к Богу.
Терапия принесла Страхову желаемое спокойствие, но оставила неясность, которая обещала скоро превратиться в монстра, ужаснее того, что только что был найден. Решив разобраться с этими ощущениями позже, он поехал в следственный изолятор, чтобы познакомится с клиентом.
Он зашел в темную обшарпанную комнату и увидел перед собой молодого человека лет двадцати семи, бледного, худощавого, с длинными конечностями и вытянутой шеей. Долговязый парень обладал приятной наружностью, его серые раскосые глаза смотрели мягко, по-доброму, на бледных губах лежала улыбка смирения. Он вел себя не так, как другие вели бы себя в подобном положении, он был спокоен и умиротворен.
— Меня зовут Евгений Витальевич. Я буду твоим адвокатом, — сообщил Страхов, усаживаясь за стол.
Парень протянул руку в знак приветствия.
— Антон Ильинский, но вы это уже знаете.
Страхов удивился, но пожал руку в ответ.
— Вы не знаете, как моя бабушка? — поспешно спросил парень, усаживаясь на железный стул.
— Я еще не был в больнице, — честно признался Страхов, вынимая из портфеля блокнот и бумаги по делу, — но следователь сказал, что стабильно, в себя не приходила.
— А мне нельзя её увидеть? — с надеждой в голосе произнес Ильинский.
Страхов понимал, что встреча эта никак не возможна, но решил смягчить ответ, чтобы не испортить беседу с клиентом в самом ее начале.
— Я посмотрю, что можно сделать, — уклончиво сказал он и принялся задавать вопросы, — Итак, расскажите, чем вы занимались последний месяц?
— Последний месяц? — изумился Ильинский, — Не будете спрашивать про 12 апреля?
— Буду, — решительным голосом проговорил Страхов, — но сейчас спрашиваю про последний месяц.
— Я делал ремонт в ванной у бабушки и работал на стройке, — закатив глаза наверх, припоминал подозреваемый.
— Сам ремонт делал? — холодно уточнил Страхов, делая размашистым почерком записи в своей разлинованный блокнот.
— Да, — скромно кивнул он и пояснил, смущаясь, — бабушке стало труднее двигаться, я хотел поменять ванну на душевую кабину и выложить плитку со специальным покрытием, которое бы не скользило.
— Вы с бабушкой в хороших отношениях? — продолжил Страхов, холодно и отстранено, — Слушание будет не перед присяжными, поэтому мне не нужно будет разглагольствовать. Но знать я вас должен лучше, чем вы сами себя знаете.
Ильинский понимающе покачал головой и мягко произнес:
— Мама умерла несколько лет назад, и мы с бабушкой остались друг у друга одни.
Страхов оторвал взгляд от бумаг и внимательно присмотрелся к клиенту. Ильинский, почувствовав на себе взгляд адвоката, залился краской, поежился и, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, вернулся в состояние покоя.
— Как вы считаете, почему вы стали подозреваемым? — спросил Страхов, не отводя глаз.
Антон пожал плечами и сделал предположение:
— Мама с бабушкой всегда ссорились. Соседи считали, что это из-за квартиры, но это были из-за маминого парня. Она жила с новым мужчиной.
— Они решили, что ты, как и мама, хотел получить бабушкину квартиру? — уточнил Страхов, вернувшись к записям.
— В общем, да, — согласно кивнул он.
— А что бабушка им говорила?
— Она вообще не любит разговаривать с людьми, — тихо ответил Ильинский и тепло добавил, — Она не терпит осуждения, она очень ранимая. Да и мамина болезнь беспокоила её больше, чем сплетни соседей.
— Чем мама болела? — спросил Страхов.
— Рак груди.
— Мне жаль, — содрогнувшись, вполголоса проговорил Страхов.
— Это жизнь, — спокойно сказал Ильинский, и влажные глаза его ярко заблестели.
