Чумаков, оглядевшись, выпиливает на дереве шап, скалывает этот кусок древесины и продолжает пилить с противоположной стороны. Из глушителя летит синеватый дым, горкло пахнет сгоревшим маслом, слезятся глаза, опилки прилипают к одежде.
Ствол попался толстый, мотор пилы захлебывается от перегруза, едва проворачивая острую цепь, вальщик что есть мочи давит на пилу, помощник, уперев конец рычага себе в живот, толкает дерево.
Наконец в месте запила слышится треск, сосна, цепляясь ветками за подруг, будто прощаясь, медленно со стоном валится и глухо падает на землю.
Мужики, давая пиле отдохнуть, садятся на пни и, вытирая ручейки соленого пота, закуривают.
Всякий раз сокрушающий удар напоминает Чумакову о технике безопасности, он нервно поправляет на голове каску. Недаром ему на перроне начальник сделал замечание на предмет трезвости – правильно сказал, но ведь без водочки, без ее вдохновляющей поддержки в этой беспросветной жизни скучновато.
Чумаков, вставая, уж который раз поправляя на голове каску и при этом беззубо ухмыльнувшись, громко восклицал, чтоб помощник слышал:
– Эх, тяжела ты, шапка Мономаха!
А помощник переспрашивал:
– Дядя Толь, какого монаха шапка?
Но бригадир не отвечает, а, глядя на поверженный лес, спрашивает:
– Ну что, Юрка, сколько мы лесу навалили?
– Счас, дядя Толь, подсчитаю!
Парень встает на пень, смотрит на ровно уложенные стволы и, тыча пальцем в воздух, считает.
Юрка радостно сообщает:
– Половину дневной нормы уже сделали, на один вагон напилили!
– Ну, маши рукой, пускай тракторист древесину волочит на эстакаду.
На пасеку по волоку двигается трелевочник, впереди торопливо шагает Тавис. Он, как и многие мужчины в Карасьярах, окончил курсы трактористов, даже поработал на технике, но дело у него не пошло, и вот теперь он чокеровщик.
Трактор, щедро дохнув солярным дымом, развернулся на месте, разорвав сталью гусениц прошнурованную корнями землю. Горько и сильно пахнуло травой и мхом.
Из кабины вышел передовик производства Сорокин Николай Петрович. Родился он в деревне Удельная Юринского района в декабре 1935 года. В этой же деревне окончил 4 класса школы. Так и жил, не покидая границ района, зарабатывая на жизнь где придется и кем придется. Отслужив в армии, вернулся в Удельную, познакомился со своей будущей супругой Людмилой. В ноябре 1958 года поженились, уехали жить в Карасьяры.
Николай работал на лесозаготовке, по вечерам учился, осваивая технику. Людмила Петровна долгие годы работала истопником в детском саду, ее любили дети. О трудолюбии тракториста Сорокина не раз писала районная газета «Юринский рабочий». Супруги вырастили двух сыновей и дочь. Все получили хорошее образование, живут и трудятся в России.
Николай Петрович помог чокеровщику растянуть трос на всю длину. Зачокерив хлысты, Тавис подает команду. Тракторист, включив лебедку, давит на педаль газа, снова из глушителя летит черная копоть.
Хлысты зашевелились, двигаясь вперед под натиском троса к опущенному щиту. Вот комли, собранные в пучок, уперлись в щит, он, под многотонным грузом скрипя шарнирами, поднимается и, крепко удерживая добычу, ложится на свое место, как бы на спину трелевочнику.
Сорокин включает ход. Техника тащит воз. Не доезжая до эстакады, воз отцепляют для обрубки сучьев, а уж потом оголенные стволы доставляют на эстакаду под погрузку на платформы.
У сучкорубов работы хватает, целый день стучат топорами, не разгибая спины, рубят сучья, складывая в большие валы с тем, чтобы потом в безопасное для пожара время их сжечь. Лесники требуют, чтобы в лесу был порядок – лесниковское око не дремлет, придет время проверки делянок, и беспорядок обернется крупным штрафом.
Чтобы выполнить дневную норму, тракторист не раз и не два побывает на пасеке, не раз и не два они с помощником подуют на окровавленные ладони, проколотые тросом, рукавицы не помогают.
В обеденный перерыв коллектив бригады садится на бревна. Рабочие достают из сумок провиант, кушают. Кто-то кого-то угощает. Кто не ленится и держит в хозяйстве скотину, ест мясо, пьет из фляжки молоко.
Чуть позднее для лесозаготовителей начальство организует горячее питание прямо в вагонах-столовых, а пока Тавис сидит на чурбаке, кушает свои припасы и думает: «С чем это у Ванки-Морем пирог был… пирог бальшой, во всю грудь. Не съест Ванка пирог, не осилит, каму даст кусок, интересна каму? Эта маряк не хароший таварищ, ну зачем не сказал, что Юрке сказал на ухо». И вдруг Тавису стукнуло в голову спросить самого Юрку, и он нежно предложил:
– Юра, хочешь татарский кухня пробовать?
– А че ее пробовать, я все сожру, что дашь!
– Юра, скажи пажалста, что тебе Ванка на уха шептал, кагда ты из вагона бежал, как ашпаренный каза?
Юрка, округлив глаза, строго посмотрел и недовольно воскликнул:
– Ну, так нечестно!
Тавис сник, перестал жевать, но собрался и ответил:
