– Нам, трактористам, врать не полагается, – хохотнул Кузьмин и, отвернувшись, подумал о доме, о семье: «Хорошо бы если жена Вера догадалась сегодня баньку истопить, она так нужна после такой проливной грозы».
Не каждый день бывает дождь, но каждый день в жаркой кабине трактора рубашка прилипает к потному телу.
Трудящийся народ на лесоразработках занят с раннего утра до позднего вечера. А дома у каждого семья – дел невпроворот, но на их решение приходится один день в неделю – воскресенье. Надо бы отдыхать, но покой лесорубам только снится.
Наступил день выдачи сезонной рабочей одежды. Лесорубы, механизаторы, железнодорожники получают новенькие костюмы, с забавным поскрипыванием кирзовых сапог щеголяют на Стрелке по половицам перрона, цехам депо и ремонтным мастерским.
Механизатор Антон Беляев тоже решил заглянуть на склад. Остановив мотовоз-путеукладчик против открытой двери и покинув кабину, он вошел в полутемное помещение, пропахшее запахами краски, кожи, тряпья и смазкой запасных частей для техники. Увидев за столом русоволосую женщину, поприветствовал:
– Доброго здоровья, Мария Никитична!
– Здравствуй, Антон Никитич!
Они взаимно улыбнулись, поводом этому было не только сходство по отчеству, но и глубокое уважение друг к другу.
– Вот, зашел получить спецовку.
– Получай, Антон Никитич, получай… вот, на этой полке костюмы, а в ящике сапоги. выбирай.
Беляев перебирает свертки, подбирая для своего роста нужное, хмурится, приговаривая: «Не мой размерчик, и этот – не мой! В Царенка мать!» Этого им придуманного «Царенка» Антон Никитич будет поминать всю жизнь, не применяя в своей бытовой речи других матерных слов, как и не выкурив ни одной сигареты.
– Вот самый маленький – 48-й размер, – предлагает завскладом.
– В плечах-то, пожалуй, будет нормально, а рукава и штаны будут длинноваты – хоть топором обрубай! – жалуется Антон. В его черных глазах обозначилась по-детски наивная печаль.
– Зачем же топором? – вскрикивает Мария Никитична. – Жена укоротит.
– Не умеет она.
– Снеси швее Приваловой, она ушьет!
– Это, конечно, можно.
– Что ты такой приземленный-то? – сожалеет Немцева.
– Это наследственное. В старину марийский народ непокорным был, от нашествия татар по лесам прятался. Высоких-то мужиков стрелами побили, а маленький – он в любой яме спрячется… Я своему отцу вопрос задавал: «Что ты меня таким низкорослым породил?», а он отвечал: «Понимаешь, Антошка, мы люди бедные, а цена метра материи на штаны очень дорогая была».
Мария Никитична хохочет:
– На штанах сэкономил, значит!
Беляев расписался в ведомости и, собрав свою амуницию, пошел на выход.
– Ты, Никитич, не расстраивайся! – напутствовала Немцева. – Мал золотник, да дорог, а бывает – большая фактура, но – дура!
К вечеру в кудрявой голове Антона созрела мысль о традиционной обмывке «спецухи». Он купил чекушку водки и зашагал домой, где ждут жена и трое ребятишек.
Живет механизатор, как и многие селяне, в стандартном деревянном, построенном в пятидесятые годы пятистенном доме с соседями через стенку. Рядом болото, из которого весной вытекает красноватая вода, потому землицы возле дома хватило лишь для постройки баньки, хлева да нескольких грядок под овощи. Картошку хозяин садит на поляне, раскорчеванной в лесу.
Открывая калитку палисадника, Антон услышал напев соловья. Он поднял взгляд на белоснежную черемуху. Ее волнующий запах цветения бил в нос радостью весеннего обновления жизни. Где-то там, в белопенной кроне, затаился певец высокой эстрады, навевая воспоминания о первом свидании под луной на заре туманной юности. «Где мои семнадцать лет!» – восклицает Антон и идет вдоль бревенчатой стены до крыльца, там снимает сапоги, портянки вешает на забор.
За спиной скрипнула дверь тамбура, в проеме показалась голова сынишки.
– А-а, Витька, иди-иди сюда? – позвал отец.
Черноголовый мальчуган в майке и шортиках сел рядом.
