И только я пришел в школу, как сразу же встретил Чесныка. По правилу, нужно было немедленно дать ему как следует за его предательство. Но Женя и Рудик еще не пришли, и драться одному было смешно: ведь мы поклялись сделать это втроем. А клятву нарушать нельзя. Я просто прошел мимо Петренко и ничего ему не сказал.
Но веселый Чеснык остановил меня:
— Чего ты, чудак, злишься! Я пошутил… — Но потом, заметив мою непреклонную молчаливость, помрачнел и стал оправдываться: — А ты думаешь, мне приятно было, когда вы меня в воду бросили? Я же не обиделся. А «сухари» всегда вяжут.
Что ж, по-своему Сашка был прав. Действительно, в воду мы его бросали. А когда я развязывал свой похрустывающий на зубах «сухарь», я даже жалел, что сам не додумался навязать таких же «сухарей» Сашке. Но я ничего не ответил, а только нахмурился. Чеснык посмотрел на меня заискивающе, и видно было, что он жалеет, что все так получилось.
Тогда я спросил:
— А почему ты ушел и унес бычков? И Женькиной матери наболтал?
— Так я почему? — Чеснык прижал руки к груди. — Ведь если бы я не ушел, вы бы обязательно стали драться. А вас трое. Ну, а матери Женькиной нужно же было что-нибудь сказать…
— «Что-нибудь»! — передразнил я его. — А кто тебя просил болтать, что меня и Рудку перевели в эту школу на исправление? Кто тебя избивал?
Сашка печально усмехнулся, вздохнул и стал смотреть на стаю голубей, которая кружила над школьным двором.
— Можете думать что хотите, но я так не говорил.
— А как же ты говорил?
— Ладно. Я расскажу все, как было. — Чеснык решительно подошел к доскам возле флигеля и сел на них. — Слушай. Я думал, что, пока буду дожидаться вас у Женькиного дома, вы немного поостынете и драться не станете. Просто посмеемся, а потом бычков нажарим. Но, когда я шел, так, понимаешь, встретились мне тут трое… Из седьмого класса — Гринь и Чубуков… И еще один. Он раньше учился в нашей школе, а теперь нет. Да и Гриня с Чубуковым тоже, наверное, в школу для переростков отправят. На исправление. Они по два года в одном классе сидят…
— Ну и что? — спросил я подозрительно, потому что не очень уж верил Чесныку.
— А ничего. Это я так просто. Ты слушай. Подходят ко мне и говорят: «Законные бычки. Черномазики! Давай нам на закуску».
— Какую еще закуску? — удивился я.
— Ну, понимаешь, им на закуску. У них вино было. Вернее, у того, третьего. Ну, я не давал, уговаривал: не мои, дескать. Тогда они и меня с собой стали звать, а я не пошел, потому что решил дождаться вас. И опять не отдал бычков. Тогда они не стали ругаться, а просто стукнули меня, а бычков забрали.
— Всех? — зачем-то спросил я.
Но Сашка ничего мне не ответил. Он только вздохнул и в первый раз показался мне много старше, чем был на самом деле.
— Пришел я к Женькиному дому, сел на приступки и сижу. Из зубов кровь сплевываю. Тут проходит одна женщина. Красивая такая. Посмотрела на меня и уже совсем прошла было в дом, а потом вернулась и спрашивает: «Что с тобой, мальчик?» Я молчу. Она взяла меня за голову, посмотрела в глаза и говорит: «Пойдем ко мне, я тебе сейчас кровь остановлю». Понимаешь, Алька, если бы она ругалась или допытывалась, ну, тогда я, может быть, и не пошел. Но она как-то так… Ну, словом, пошел. Она завела меня на кухню, руки вымыла и стала смотреть мои зубы, а потом спрашивает: «Упал?» Знаешь, я как-то привык врачам не врать, а она мне сразу показалась доктором. Я сказал прямо: «Нет, набили». У нее глаза как-то заблестели. И мне почему-то захотелось не то успокоить ее, не то… Ну, словом, говорю: «Да их там трое было…»
Глаза у Петренко зеленоватые и почти всегда бегающие. А в ту минуту они были просто светлыми, почти как у Рудки, и задумчивыми. Он опустил их и тихонько продолжал:
— Она и спрашивает: «А ты их знаешь?» — «Конечно, — отвечаю. — Они из нашей школы, да их, наверное, переведут исправляться…» Ну, она уж тут спрашивать не стала — побежала в комнату и долго не возвращалась. Потом пришла, принесла в стакане полоскание и так на меня смотрит, что у меня просто все поджилки свело. Я давай полоскать рот, а сам думаю, как бы смотаться. Она спрашивает: «Это ты вместе с Женей Марковым учишься?» — «Да, — говорю. — А что?» А она не ответила да как заревет! И я тут же понял, что она и есть Женькина мать и, наверное, догадалась, что он удрал с уроков.
Кровь из зубов перестала идти, и я хотел было попросить свой портфель, но не могу к ней приступиться — плачет и плачет и все время повторяет: «Так вот какой у меня сын, так вот он какой!» Я стоял-стоял, как дурак, а потом попросил: «Дайте мне мою гимнастерку и портфель, я пойду в школу». Она даже не удивилась и говорит: «Иди в комнату. Там возьми». Я взял и уже почти ушел, а она опять спрашивает: «Кто же будет исправлять этих… ну тех, что тебя побили?» Ну, что я ей отвечу, если она все еще плачет? Я взял и пошел…
— В школу?
— Ты что, дурак? Чего это я пойду в школу, если вас нету? Что ж я, лучше всех? — возмущенно ответил Чеснык и замолчал.
