— Парикмахер я, товарищ командир, — отчеканил тот вытянувшись в струнку и уставившись в одну точку.
Камал, улыбнувшись, попросил парикмахера рассказать о себе.
— Раньше я шелка ткал, братец… Хан-атлас, что на солнце десятью огнями переливается, глаза слепит. Потом скучновато мне стало на этой работе. Пошел садоводом в колхоз. В колхозном саду такой цветник создал, поэтам бы его воспевать… Люблю цветы с детских лет. Тысяча красок, тысяча запахов… Днем и ночью соловьи до опьянения поют. Война занесла меня сюда. Парикмахером стал.
Боец осмотрелся по сторонам и продолжал.
— Вам ведь известно: если у нас загорится какой-нибудь дворик, то вся махалля бежит с ведрами, — подогнув свои длинные ноги и удобней усаживаясь, произнес он. — . Враг — чтоб на том свете он стал свиньей — намерен обратить в дым и пепел нашу великую страну. Поэтому весь народ должен тушить этот страшный огонь.
— Очень верно говорите. Каждый должен делать то, что в его силах.
— Хвала! — произнес парикмахер. — Вот я бритвой почем зря играю, а вы бухаете пушками. Однажды животные всего мира — от льва до мухи — прислали святому Сулейману подарки. Конечно, у слона один подарок, у мухи — другой.
— Остроумно говорите, ну дальше? — засмеялся Камал..
Парикмахер попросил табаку у Терещенко, который курил и задумчиво смотрел на колечки дыма.
— Табак, правда, не то удовольствие. Что сделаешь, если нет насвая!
Однако сам очень ловко свернул козью ножку. И продолжал, посерьезнев:
— Есть у меня просьба к вам…
— Ну что же, говори, — приготовился слушать Камал.
— Что, если я брошу парикмахерство? Я способен свершать более достойные дела на фронте. Вы не удивляйтесь. Это не пустые слова. Я отец джигитов-соколов. Мой старший сын — летчик. Говорят, он в подчинении у одного из самых уважаемых генералов. Меньший танки гоняет. Раньше подобные нам бедняки по земле ходили, опустив голову. Советская власть сделала нас хозяевами земли, а птенцов наших научила летать беркутами.
Парикмахер вздохнул и, закинув голову, посмотрел на небо, словно там, над лесом, укутанным в снежную шубу, он хотел найти одного из сыновей. Но небо было пустым и холодным, а сын его летал где-то далеко-далеко.
Парикмахер посмотрел на командира:
— Давайте столкуемся с вами: поговорите вы с большим начальством, чтобы мне дали достойное дело.
— Какое еще дело? — спросил Камал, что-то разыскивая в планшете.
— Дело, достойное джигита.
— Например? — нетерпеливо поинтересовался Камал.
— Например, перевели бы в конницу. Хорошо: один конь, одна плетка — и пошел на врага! — воодушевившись, горячо произнес парикмахер.
— Ого, видно, вы все серьезно обдумали, — попытался обратить разговор в шутку Камал.
— Конь — крылья человека. В пехоте мне, должно быть, трудно будет. Там еще и ползать приходится.
Камал посоветовал этому воинственно настроенному земляку не оставлять своей профессии:
— Продолжайте свое дело. Оно тоже нужно людям.
Затем молодой лейтенант терпеливо объяснил:
— Для того чтобы быть хорошим кавалеристом, надо тренироваться, долго обучаться этому делу.
— Кости у меня еще крепкие, — произнес мастер и покосился на свои худые, костлявые плечи. — Ездить на коне — для узбека нетрудное дело. Ведь деды-то наши выросли, играя в орехи под ногами коней…
— Чтобы на фронте показать себя, не обязательно вести танк или мчаться на лошади.
Парикмахер внимательно слушал лейтенанта.
— О, вам, наверное, еще это не довелось испытать. Иногда наступает такой момент, когда в руки берут оружие все — от генерала до повара и парикмахера — ив полный рост устремляются на врага. Дерутся не на жизнь, а на смерть. Помню первые недели войны. И день и ночь шли яростные бои. В самый напряженный момент повар Мухин — мы его звали дядя Муха — лег за пулемет и пригвоздил к земле десятки гитлеровцев.
Парикмахер, пощипывая усы, молчал. Камал в конце концов пообещал, что он еще раз попытается узнать о возможности пристроить его в какую-нибудь кавалерийскую часть.
Боец, упираясь ладонями в колени, встал и, прижав руку к сердцу, поблагодарил Камала, поглаживая другой рукой свою реденькую с проседью бороду.
Кивнув головой, парикмахер ушел быстрыми шагами.
Камал передал Терещенко суть разговора.
Тот степенно улыбнулся:
— Настоящий человек. Ну что там? Заполоним у немца какого-нибудь коня, посадим на него парикмахера — и вся недолга.
— Хорошая мысль. Простая… — улыбнулся командир, В один из вечеров при свете самодельной лампы, которую смастерил один из артиллеристов, Камал принялся за письмо. Лейтенант в жизни не писал девушкам писем, Только недавно ему казалось, что его мыслей и чувств хватит на целую книгу. Сейчас же слова потускнели, пропали. А некоторые казались бессмысленными.
„Салимахон!“ — просто написал он, по-детски послюнявив кончик карандаша, и задумался. Девушка сейчас же встала перед ним, кокетливо играя черными-пречерными миндалинами проницательных глаз, слегка склонив свою красивую головку.
Камал закурил папиросу. Посмотрел на часы. Приближалось время встречи с майором. Взяв карандаш, он быстро начал писать:
