Опуститься на землю нужно было выразительно и запоминающе. Для этой цели я выбрал одну композицию, короткую, но мелодически резкую, как графика Фаворского, кантиленную и ритмическую одновременно, с ясно и четко прописанной темой. Я оседлал ее, как футбольный нападающий мяч, получивши тот в беспроигрышной голевой ситуации, и пошел, пошел на ворота, зная наперед, что защищающий их вратарь бессилен передо мной. Но только в отличие от футбольного гола, напоминающего своей сущностью фортиссимо, композиция у меня заканчивалась его противоположностью – абсолютным пианиссимо: словно бы я не вбивал мяч в ворота, а, обведши вратаря, входил в них тихим спокойным шагом, приводя мяч за линию ворот, как запутавшийся в ногах палый осенний лист.
– О\'кей? – посмотрел я на Юру, берясь за крышку, щелкая откинувшимся пюпитром и прижимая его пальцем – приготовясь закрывать честную, но бессовестно гнавшую фальшак советскую «Лиру».
– О\'кей-хоккей, – согласно кивнул Юра со стула сбоку от пианино. И погрозил мне пальцем. – Хитер! Хорошо закончил. Припас на конец. Все точно сделал.
Николай, сидевший с остро поднятыми коленями в продавленном кресле поодаль, открыл глаза, немигающе уставился на меня и затем произнес:
– Главное, когда спишь только с женой, быть уверенным, что она тоже спит только с тобой.
– А ты уверен? – спросил его Юра.
– В том-то и дело, – сказал Николай, не поворачивая к нему головы.
Посидел, все так же немигающе глядя на меня, еще немного и снова закрыл глаза.
Он наливал себе меньше, чем Юре, но напился он.
Мы с Юрой оставили Николая дремать в кресле и, прихватив бутылки с тарелками, переместились обратно на кухню.
– Что, ничего, – сказал Юра. – Вполне. Ты по композиции где-то уроки брал? Довольно грамотно.
Не знаю почему, но говорить об отце не хотелось. Хотя нет, знаю почему. Я его стыдился. Неосознанно, не отдавая себе в том отчета. Член Союза композиторов, пропахавший жизнь на заводе. Недурственная картинка.
– Читать, граф, умеем, – сказал я. – Грамоте учены. Иначе говоря, я ответил ему, что никаких уроков не брал, а учился по книгам. Что, собственно, было почти правдой. Я проштудировал в отцовской библиотеке все, что там стояло по композиции. Аотец толковал со мной на эту тему только несколько раз, я не особо-то его и просил: охота слушать, когда тебе через слово поют, что лучше бы этим не заниматься.
– Вообще, я тебя получше хотел бы послушать, – сказал Юра. – Получше и побольше. У тебя пленки со своими записями есть?
– Какие пленки? – не понял я.
– Да хоть какие. Ну магнитофонные.
– Нет. Откуда?
– От верблюда! Кто-то на тебя пахать должен? Сам позаботься. Найди звуковика хорошего, договорись. Пусть не товар, но хоть какой-то сырец тебе сделает. Чтобы было что визитной карточкой предъявлять.
– Кому предъявлять? Зачем?
– Как кому? Да тому же графу, что перед тобой сидит. Кто меня графом называл?
– Я, граф! – ответил я, как если б отзывался из строя на свою фамилию, сурово выкликнутую стоящим перед строем командиром.
– Граф Садок! – поднял Юра указательный палец. – Ничего звучит, да? На самом деле мой отец простой крестьянин, ну а я – крестьянский сын. Крестьянскому сыну не отказался бы предъявить?
– Да зачем предъявлять? – смысл Юриных слов по-прежнему был для меня неясен. – Вот я тебе сыграл – ты послушал. А зачем пленки?
– Как зачем? – В голосе Юры прозвучало возмущение. – А для чего ты пишешь?
– Просто, – сказал я. – Хотелось. Сейчас и не пишу. В голове, конечно, кой-что звучит, но и все. Когда записывать? Самое приятное – в голове покрутить. Вот так.
– «Так» рифмуется с «мудак»! – Теперь Юрин указательный палец оказался наставлен на меня подобно стволу пистолета. – Просто так сочиняют лишь идиоты. А умные люди делают из этого профессию и деньги.
В прихожей загрохотал взвод солдат, обутых в тяжелые сапоги с подковками. Роль взвода успешно исполнял Николай в единственном числе. Остановившись перед дверьми ванной и туалета, он взялся обеими руками за их ручки, после чего повернул голову и посмотрел в дверной проем кухни на нас. Постояв так некоторое время и не произнеся ни слова, он отвернулся и ударом ладони перевел флажки выключателей в верхнее положение. За первой дверью, открытой им, оказался туалет – и туда ему было не нужно. Он захлопнул ее, так что у нас на кухне сотряслось и прозвякало на столе все, что было стеклянного, и открыл другую. Ванная, естественным образом открывшаяся ему за нею, была тем помещением, куда он стремился. Стекло на столе сотряслось унас еще раз, и следом, через мгновение, до нас донесся рык мощной струи, вырвавшейся из крана, и ее гулкий звон о чугунное дно ванной.
– Главное, быть уверенным, что она тоже спит только с тобой! – произнес Юра, произведя ряд движений указательным пальцем, в результате коих тот снова оказался устремлен к небу.
Ржачка, напавшая на меня, несомненно, была того рода, про которую говорят: покажи ему палец – он обхохочется.
– А люблю я тебя одного! – с трудом, как рыдая, сумел я выдать в ответ Юре фразу из популярного у нас в армии анекдота.
